zapogi.ru 1

www.koob.ru


Лама Анагарика Говинда
ОСНОВЫ ТИБЕТСКОГО МИСТИЦИЗМА

СОГЛАСНО ЭЗОТЕРИЧЕСКОМУ УЧЕНИЮ

ВЕЛИКОЙ МАНТРЫ ОМ МАНИ ПАДМЕ ХУМ
Перевод Н.Н.Дудко, С.А.Сидорова Foundations of Tibetan Mysticism. London, 1972

СПб.: Издательство "Андреев и сыновья", 1993 Памяти моего Учителя

Достопочтенного Томо Геше Римпоче Нгаванг Калзанга,

настоятеля монастыря "Белая Раковина" в долине Томо,

чья жизнь явилась воплощением Идеала Бодхисаттвы.

Предисловие
Значение тибетской культурной традиции для духовного развития человечества огромно, ибо Тибет – последнее живое звено, связывающее нас с цивилизациями далекого прошлого. Мистические культы Египта, Месопотамии и Греции, инков и майя угасли вслед за гибелью этих древних цивилизаций, и теперь уже навсегда утрачены для нашего познания. Исключение составляют лишь некоторые скудные фрагментарные сведения, чудом дошедшие до нас.
Древние цивилизации Индии и Китая хорошо представлены многочисленными произведениями искусства и литературы. Яркие искры их духовной культуры вспыхивают порой и сейчас средь пепла современной мысли. Однако их культурные достижения скрыты или пронизаны столь мощными слоями различных культурных влияний, что очень трудно, а зачастую и невозможно выделить истинные элементы из наносных и распознать их первозданную природу.
Тибет, благодаря своей естественной изоляции и неприступности (которая к тому же в последние столетия была закреплена особыми политическими условиями), не только наследовал, но и сохранил живые традиции наиболее отдаленного прошлого, сберег знание сокровенных сил человеческой души, высочайшие достижения и эзотерические учения индийских святых и мудрецов.

Но в урагане событий, преобразовывающих мир и изменивших жизнь всех наций на Земле, в урагане, который вырвал даже Тибет из его вековой изоляции, эти духовные достижения будут навсегда утрачены, если уже сейчас не станут составной частью культуры будущей и более высокой цивилизации всего человечества.

Предвидя будущее, Томо Геше Римпоче, один из величайших духовных Учителей современного Тибета и истинный Наставник внутреннего видения, покинул свой уединенный горный приют, где двенадцать лет совершал медитативное созерцание, и провозгласил, что настало время открыть миру те духовные сокровища, которые были сохранены и сокрыты в Тибете более тысячи лет. Именно сейчас человечеству необходимо принять великое решение, сделать выбор: перед нами лежит Путь Власти посредством контроля над силами Природы – путь, ведущий к порабощению и самоуничтожению; и Путь Просветления посредством контроля сил в нас самих – путь, ведущий к Освобождению и Самореализации. Указать этот Путь, Бодхисаттва-марга, превратить его в реальность и было делом жизни Томо Геше Римпоче.
Живой пример этого Великого Учителя, из чьих рук двадцать пять лет назад автор получил первое буддийское посвящение, был высочайшим духовным стимулом жизни и открыл ему врата к тайнам Тибета. Более того, пример этот побудил автора передать людям всего мира те познания, тот опыт, который он в результате обрел, передать в той мере, в какой этот опыт может быть изложен словами. И если, несмотря на все недостатки, которые присущи любой подобной попытке, автор хотя бы в чем-то смог помочь другим искателям, то заслуга в этом принадлежит его Гуру, который отдал людям высшее – Самого Себя. И вместе с Ним автор памятует о тех Учителях, которые, после ухода его первого Гуру, заняли Его место, дабы взрастить семена, Им засеянные. Всем Учителям автор выражает свою глубокую благодарность. Слава Ему, Всепробужденному!

ОМ МУНИ МУНИ МАХАМУНИ ШАКЙАМУНИЙЕ СВАХА!


Касар Дэви Ашрам, Кумаон Гималайя, Индия,

в пятый месяц 2500-го года после Паринирваны Будды

(октябрь, 1956 года)
Автор

Первая Часть

ОМ

ПУТЬ ВСЕОБЩНОСТИ

1. МАГИЯ СЛОВ И СИЛА РЕЧИ

Все видимое смыкается с невидимым,

слышимое – с неслышимым,


осязаемое – с неосязаемым,

возможность мыслимая – с немыслимым.
Новалис
Слова – это отпечатки разума, результаты, или, точнее, остановки в бесконечной последовательности переживаний, которая достигает настоящего из невообразимо далекого прошлого и нащупывает свой путь в столь же невообразимо далеком будущем. Слова – это "слышимое, что смыкается с неслышимым", формы и потенциальные возможности мысли, вырастающие из того, что за пределами мысли.
Таким образом, сущностная природа слов не исчерпывается ни их сиюминутным значением, ни относительной степенью их важности как посредников для выражения мыслей и представлений, но одновременно они проявляют и те качества, которые не могут быть превращены в понятия, – подобно тому, как мелодия хотя и допускает ассоциацию с понятийным представлением, все же не может быть описана ни словами, ни иными "посредниками" выражения. Именно это иррациональное свойство и пробуждает наши глубочайшие чувства, возвышает наше сокровенное бытие и заставляет его звучать вместе с другими.
Волшебство воздействия поэзии на человека как раз и обусловлено сочетанием этой особенности слов с поэтическим ритмом. Это нечто способно влиять на нас значительно сильнее, чем объективное содержание слов, сильнее даже, чем разум со всей его строгой логикой, на которую мы столь непоколебимо уповаем. Большинство великих ораторов обязано своим успехом не столько тому, что они говорят, но тому, как они говорят это. Если бы людей можно было убедить средствами логики и научных выводов, философы давно уже сумели бы настроить в пользу своих взглядов большую часть человечества.

С другой стороны, священные книги великих мировых религий никогда не смогли бы оказать достаточно сильное влияние на верующих, ибо то, что они содержат в общедоступной форме, по объему весьма незначительно в сравнении с трудами великих ученых и философов. И поэтому мы справедливо можем утверждать, что сила этих священных писаний скрыта в магии слова, т.е. в его сокровенной силе, которая была известна Мудрецу прошлого, стоявшему у истоков языка.

Рождение языка было и рождением человечества. Каждое-слово выступало как звуковой эквивалент переживания, связанного с внутренними или внешними стимулами. В основе длительного процесса формирования языка лежало огромное творческое усилие, и именно благодаря этому усилию человек смог подняться над животными.
Если искусство можно назвать воссозданием и формальным выражением реальности через посредство человеческого опыта, то создание языка можно назвать величайшим достижением искусства. Каждое слово изначально было тем средоточием сил, в котором действительность преобразовывалась в звучание речи, в живое выражение души человека. Посредством: этого звукотворчества он овладел миром и, более того, обнаружил новое измерение, мир в самом себе, открывающий перспективу более высокой формы бытия, которая превосходит настоящее состояние человечества в той же мере, в какой сознание цивилизованного существа возвышается над сознанием животного.
Предчувствие более высокого состояния бытия связано с определенными переживаниями, скрытыми вместе с тем настолько глубоко, что их невозможно ни объяснить, ни описать. Они столь неуловимы, что не поддаются сравнению, и связать, их с чем-либо в мышлении или воображении невозможно. И все же такие переживания несравнимо реальнее всего того, что доступно нашему взору, осмыслению, осязанию, вкусу, слуху или запаху, – ибо эти переживания связаны с тем, что предшествует и содержит в себе все остальные ощущения, и по этой причине не может быть отождествлено ни с одним из них. И потому-то только посредством символов можно намекнуть, указать на эти переживания. Однако данные символы опять-таки возникли не произвольно, не являются спонтанными: выражениями, вырывающимися из наиглубочайших сфер человеческого разума.

"Формы высшей жизни во Вселенной и в природе вырываются, воплотившись в видения пророка, в звучание голоса певца, и предстают перед нами чарами видения и звука, чистые и открытые. Их существование – признак священной силы провидца-поэта. Слова, слетающие с его уст, – это не обычное слово, шабда, образующее речь. Это – мантра, импульс к созданию мыслеобраза, власть над тем, что есть, тем, как оно действительно существует в своей чистой сущности. Таким образом, это – познание. Это – истины бытия, превосходящие представления правильного и ошибочного; это – действительное бытие, за пределами мышления и сознания. Это – "познание" чистое и простое, познание Существенного, Веда (греч. – oida, нем. – wissen, ведать). Это – непосредственное одновременное осознание познающего и познаваемого. Подобно тому, как оно выступало в качестве некоего духовного импульса, который словом и видением обретал власть над провидцем-поэтом, точно так же, во все времена, где бы ни встретились люди, знающие, как использовать слова-мантры, они обретают магическую силу вызывать непосредственную реальность – будь она в облике богов или в игре слов.

В слове "мантра" корень "ман" – мыслить (греч. – menos, лат. – mens) соединен с окончанием "тра", образующим слова-инструменты. Таким образом, мантра – это "инструмент для мышления", "то, что создает умственный образ, картину". Вместе со своим звучанием она вызывает и свое содержание во всей полноте непосредственной реальности. Мантра суть "сила, а не обычная речь, которой разум способен противиться или может избежать. То, что своим звучанием выражает мантра, существует, случается. Именно здесь, а не где-нибудь, слова являются деяниями, проявляющимися непосредственно. Сила истинного поэта и заключается в том, что его слова творят действительность, вызывают ее, влекут за собой и раскрывают нечто реальное. Его слова не повествуют, они действуют" (Zimmer, 1930, с. 81).
Слово в час своего рождения было средоточием силы и реальности, и только привычка низвела его на уровень обычного условного посредника выражения. Мантра в определенной мере избежала этой участи, ибо она не имела никакого конкретного значения, и потому ее невозможно было использовать в утилитарных целях.
Хотя мантры и выжили, но связанная с ними традиция практически умерла, и лишь немногие наши современники знают, как надо использовать мантру. Современные люди не способны даже представить себе, сколь глубоко воспринималась магия слова и речи в древних цивилизациях и сколь огромно было ее влияние во всех сферах жизни, особенно – в религиозных аспектах.
В наш век радио и газет, когда сказанное или написанное слово размножается миллионными тиражами и без разбору швыряется толпе, его ценность настолько снизилась, что сегодня трудно даже представить то благоговение, с которым люди более духовных времен или более религиозных цивилизаций относились к слову, являвшемуся для них кладезем священной традиции и воплощением духа.

Последние осколки таких цивилизаций еще могут быть найдены в странах Востока. Но только одна страна смогла сохранить живую традицию мантры вплоть до наших дней. Эта "страна – Тибет. Здесь не только слово, но и каждый составляющий его звук, каждая буква алфавита рассматриваются как священные символы. И хотя слово может служить мирским целям, о его происхождении никогда не забывают и не воспринимают с полным безразличием. Поэтому к написанным словам относятся с почтением и никогда беззаботно их не расточают, не бросают там, где они могут быть попраны стопой человека или животного. А если некое слово или писание – религиозного характера, то даже к малейшему фрагменту его относятся с благоговением, как к драгоценному подарку, и этот фрагмент никогда не будет преднамеренно уничтожен, даже если не сможет служить более никаким полезным целям. Он будет помещен в специально построенное святилище, хранилище или в пещеру, где и останется до своего естественного распада.

Постороннему наблюдателю, рассматривающему подобные действия в отрыве от их психологических связей и их духовной подоплеки, все это может показаться примитивным суеверием. Однако тибетцы не столь примитивны, чтобы верить в независимую "жизнь" клочка бумаги или написанных на нем знаков (в отличие от наивных анимистов), но они придают огромное значение состоянию собственного сознания, находящего свое выражение в каждом подобном действии и основанного на признании вечносущей более высокой реальности, которая пробуждается и становится действенной в нас при каждом соприкосновении с ее символами.
Таким образом, символ никогда не вырождался в простой объект мирского обихода, его приберегали не только для "красна дня" или случайной молитвы, но символ всегда был и остается живым настоящим, которому подчиняются все мирские и материальные вещи, все обыденные нужды жизни. Действительно, то, что мы называем "мирским", "материальным", лишается своего покрова мирских и материальных признаков и становится воплощением реальности, лежащей в основе всех явлений, – реальности, которая придает смысл нашей жизни и нашим поступкам и которая вплетает даже самые скромные, казалось бы, малозначащие вещи в великие связи вселенских событий.
"В ничтожном ты ценителя найдешь, вознаградить которого всей глубиной своей не сможешь" (Рильке). Если бы эта духовная направленность в чем-то прервалась, она утратила бы свое фундаментальное единство, а вместе с ним и свою стабильность и силу.

Пророк, поэт и певец, духовно творящий, физически воспринимающий и чувствующий, святой – все они постигли сущностность формы в слове и звуке, в видимом и осязаемом. Они не пренебрегают тем, что кажется малым и незначительным, ибо они способны в малом узреть великое. Благодаря им слово превращается в мантру, а звуки и знаки, ее образующие, становятся проводниками таинственных сил. Благодаря им видимое обретает свойство символов, осязаемое становится творческим инструментом духа, и жизнь превращается в полноводный поток, струящийся из вечности в вечность.

Иногда полезно вспомнить о том, что позиция Востока была также свойственна и Западу, что традиция "внутреннего" или одухотворенного слова, реальности и действенности символа имеет своих приверженцев даже в наше время. Мы можем упомянуть здесь хотя бы о мантрической концепции "слова" Райнера Мария Рильке, который раскрывает истинную сущность мантрической силы:
Где осторожно, медленно из забытого

Воспоминание прошедшее всплывает вновь

Столь совершенное, столь мягкое, безмерное,

Но постижимое в игре неуловимой,
Там мы осознаем начало Слова,

И смысл Его безмолвно нас одолевает –

Ибо рассудок, одиночество принесший,

Сам жаждет вновь вернуть единство наше.

2. ПРОИСХОЖДЕНИЕ И УНИВЕРСАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР

СВЯЩЕННОГО СЛОГА ОМ
Значимость слова в древней Индии может быть проиллюстрирована следующим отрывком из "Чхандогья Упанишады":
Сущность всех существ – земля,

Сущность земли – вода,

Сущность воды – растения,

Сущность растений – человек,

Сущность человека – речь,

Сущность речи – Ригведа,

Сущность Ригведы – Самаведа,

Сущность Самаведы – Удгитха (= ОМ).

Эта Удгита – лучшая из всех сущностей, наивысшая.

Достойна высшего места, восьмого.
Другими словами: латентные силы и качества земли и воды сконцентрированы и преобразованы в более развитом организме растений; силы растений преобразованы и сосредоточены в человеке; силы человека сконцентрированы в умственных способностях осознания и выражения посредством звуковых эквивалентов, порождающих, в своих сочетаниях, внутреннюю (концептуальную) и внешнюю (слышимую) формы речи, благодаря которым человек отличает себя от других, более низких форм жизни.

Наиболее ценным выражением этого духовного достижения, обобщением его опыта является священное знание (Веда) в поэтической (Ригведа) и музыкальной (Самаведа) формах. Воздействие поэзии глубже воздействия прозы, ибо поэтический ритм порождает более высокое единство и ослабляет путы нашего разума. Но воздействие музыки глубже воздействия поэзии. Музыка выводит нас за пределы значения слов и вводит в состояние интуитивного восприятия.

В итоге ритм и мелодия обретают свой синтез и свое слияние (что заурядному уму, напротив, может показаться расторжением) в едином глубоком и всеохватывающем звучании священного слога ОМ. Здесь достигается вершина пирамиды, опирающейся на плоскость наибольшей разобщенности и материализации (в "грубых элементах") (санскр. махабхута), и достигающей точки высшего единства, высшей одухотворенности, где содержатся скрытые свойства всех предшествующих уровней, подобно тому, как в семени или зародыше (санскр. биджа) содержатся свойства всего будущего организма. В этом смысле ОМ – квинтэссенция, слог-семя (санскр. биджа-мантра) Вселенной, магическое слово par excellence (таковым было и первоначальное значение слова "брахман"), наиболее общая сила всеохватывающего сознания.
Через отождествление священного слова со Вселенной понятие брахман становится эквивалентом всеохватывающего разума, всеприсутствующей силы сознания, которой наделены люди, боги и животные, но которая, однако, может быть воспринята во всей полноте только святым и Пробудившимся.
ОМ, ранее применяемый в космическом параллелизме ведических жертвенных церемоний, становится одним из наиболее важных символов йоги. После того как он был освобожден от мистицизма и магии жертвенной практики, а также от философских спекуляций раннерелигиозной мысли, ОМ превращается в одно из основных средств в практике медитации и внутреннего объединения (что и является актуальным значением термина "йога"). Таким образом, ОМ превращается из метафизического символа в разновидность психологического инструмента или "посредника" для концентрации.
"Подобно тому, как паук, поднимаясь по своей нити, достигает свободы,

так и йогин восходит к освобождению посредством слога ОМ".
В "Мантраяна Упанишаде" ОМ сравнивается со стрелой, увенчанной наконечником манаса (мысль), которая вкладывается в лук человеческого тела; пронзая мрак неведения, она достигает лучезарного света Высшего Состояния.

Сходный отрывок встречается в "Мундака Упанишаде" [2.2, 3]:

"Взяв, как лук, великое оружие Сокровенного Учения (упанишад), вложи в него стрелу, заостренную непрестанной медитацией. Натяни тетиву разумом, преисполненным Тем (Брахманом). Проникнись, о благородный, Вечным, как Целью. Пранава (ОМ) – это лук; стрела – Атман; Брахманом зовут эту цель. Проникнись Им со вниманием, да соединишься ты с Ним, как стрела с целью".
В "Мандукья Упанишаде" значение звуков, составляющих ОМ, и их символическое толкование описаны следующим образом: "О" есть сочетание "А" и "У"; поэтому весь слог содержит три элемента – А-У-М. Поскольку ОМ является выражением наивысшей способности сознания, эти три составляющих элемента объясняются как три уровня сознания: "А" – бодрствующее сознание (санскр. джаграт); "У" – сознание во сне со сновидениями (санскр. свапна) и "М" – сознание в глубоком сне без сновидений (санскр. сушупти), ОМ в целом представляет всеобъемлющее космическое сознание (санскр. турийя) четвертого уровня, за пределами слов и понятий – сознание четвертого измерения.
Однако выражения "бодрствующее сознание", "сознание во сне со сновидениями" и "сознание в глубоком сне" не следует понимать буквально, но как: 1) субъективное сознание, основанное на восприятии внешнего мира, т.е. наше обычное сознание; 2) сознание нашего внутреннего мира, т.е. мира наших мыслей, чувств, желаний, устремлений, которое мы можем назвать также духовным сознанием; 3) сознание недифференцированного единства, не разделенного более на объект и субъект и полностью пребывающее в самом себе. В буддизме оно описывается как состояние бескачественной неограниченной Пустотности (санскр. шуньята).

Тем не менее четвертое и наивысшее состояние (турийя) различными философскими школами описывается по-разному, в соответствии с их представлением о том, что следует рассматривать как наивысшую цель или идеал. Для одних это – состояние разобщения, изоляции (санскр. кевалатва), чистого самобытия; согласно другим, это – растворение в более высоком бытии (санскр. сайуджйатва) или в безличном состоянии вселенского брахмана; для третьих это – неописуемая свобода и независимость (санскр. сватантрия) и т.д. Но все направления мысли согласны в том, что это состояние не подвержено смерти и страданию, в нем нет ни рождения, ни старения; и чем ближе мы подходим к эре буддизма, тем яснее нам становится, что эта цель не может быть достигнута без отбрасывания всего того, что составляет нашу так называемую "самость", наше эго.

Таким образом, ОМ ассоциируется с освобождением, либо как средство к его достижению, либо как символ его достижения. Несмотря на различия в понимании и определении освобождения, ОМ никогда не принадлежал какому-либо одному философскому направлению, но, оставаясь верным своему символическому характеру, выражал то, что за пределами слов и форм, за пределами ограничений и классификаций, за пределами определений и объяснений: опыт-переживание бесконечности внутри нас, – что может ощущаться либо как манящая далекая цель, либо как простое предчувствие, либо как сильная тяга, или то, что может быть познано как раскрывающаяся реальность, или то, что осуществляется в результате уничтожения ограничений и рабства.
Бесконечностей так же много, как и измерений, и столь же много форм освобождения, сколько характеров. Но все они имеют нечто общее. Страдающие в рабстве и лишении свободы воспримут освобождение как бесконечное расширение. Страждущие во тьме воспримут его как беспредельный лучезарный Свет. Стонущие под бременем смерти и преходящести жизни почувствуют освобождение как вечность бытия. Беспокойные и мечущиеся обретут его в покое и бесконечной гармонии.
Но все эти определения, не утрачивая своего специфического характера, отмечены одним и тем же признаком: "бесконечность". И это важно, ибо показывает нам, что даже наивысшие достижения могут сохранять некий индивидуальный вкус – вкус той почвы, на которой они взошли, не снижая тем не менее своей универсальной ценности. Все же даже в этих предельных состояниях сознания, строго говоря, не существует ни идентичности, ни не-идентичности. Между ними существует глубокая живая взаимосвязь, а не сухое равенство, которое никогда не способно появиться в процессе жизни и роста, но является продуктом лишь безжизненного механизма.

Таким образом, переживание бесконечности выражено ранними Ведами в терминах космологии, Брахманами – в терминах магического ритуала, в Упанишадах – в терминах идеалистического монизма, в джайнизме – в терминах биологии, в Буддизме – в терминах психологии (основанной на опытах медитации), в вайшнавизме – в терминах бхакти (мистическая любовь и почитание), в ведантизме – в терминах метафизики, в шайваизме – в терминах "не-двойственности" (адвайта) и аскетизма, в индуистском тантризме – в терминах женской творческой энергии (шакти) вселенной и в буддийском тантризме – в терминах процесса преобразования психокосмических сил и явлений за счет наполнения их светом трансцендентального знания (праджня).

Этим отнюдь не исчерпываются все разнообразные возможности выражения, не исключается этим и их сочетание и взаимопроникновение. Напротив: обычно многие из этих признаков объединены, и различные системы религиозной мысли и практики резко не разграничены, а более или менее сливаются друг с другом. Однако, выделение того или иного из этих признаков наделяет каждую из этих систем ее специфическим характером, ее особенным "ароматом".
Соответственно, ОМ представляется одному как символ божественной вселенной, другому – как символ неисчерпаемой энергии, третьему – как безграничное пространство, а иному – как бесконечное бытие или как вечная жизнь. Для одних ОМ представляется вездесущим светом, для других – это всеобъемлющий закон, третьи понимают его как всемогущее сознание, как всепроникающую божественность, или представляют его в понятиях всеохватывающей любви, космического ритма, непрестанной творческой способности, или как неограниченное знание, и т.д. до бесконечности.
Подобно зеркалу, которое отражает всевозможные формы и цвета, не искажая их собственной природы, ОМ отражает оттенки любых характеров и воплощается в любых формах высших идеалов, не ограничивая себя исключительно каким-либо одним из них. Если бы этот священный слог был отождествлен с каким-нибудь конкретным значением, если бы он полностью принадлежал некоему частному идеалу, не сохранив иррационального, неосязаемого качества своей сути, он никогда не был бы способен символизировать то надсознательное состояние разума, в котором все индивидуальные устремления обретают свой синтез и свое воплощение.

3. ИДЕЯ ТВОРЧЕСКОГО ЗВУКА И ТЕОРИЯ ВИБРАЦИИ

Как и все живое, символы переживают периоды своего упадка и своего расцвета. Когда их власть достигает зенита, они включаются во все сферы повседневной жизни, пока не превращаются в обычные условные выражения, не связанные более с изначальным переживанием, либо получают столь узкое или, напротив, столь общее значение, что утрачивают в результате свою сокровенную глубину. Тогда их место занимают другие символы, а прежние сохраняют свое пристанище лишь в узком кругу посвященных, откуда они вновь возродятся, когда настанет их время.

Под "посвященными" я не подразумеваю некую организованную группу людей, но тех, кто, благодаря присущей им чувствительности, откликаются на тончайшие звучания символов, переданных им в традиции или же познанных интуитивно. В случае мантрических символов самые утонченные вибрации звука играют важную роль, хотя и возникающие в разуме различные ассоциации, связанные с символами либо в традиции, либо благодаря индивидуальному опыту, в значительной мере укрепляют их мощь.
Тайна этой скрытой силы звука или вибрации, дающая ключ к раскрытию загадок творения и сотворенного, вскрывающая природу вещей и явлений жизни, во всей полноте была понята мудрецами прошлого – святыми Риши, обитавшими на склонах Гималаев, магами Ирана, адептами Месопотамии, жрецами Египта, мистиками Греции – упомянем лишь тех, о ком традиция сохранила хоть какую-нибудь весть.
Пифагор, посвященный в мудрость Востока и бывший основоположником одной из наиболее влиятельных школ мистической философии Запада, говорил о "гармонии сфер". Согласно его учению, каждое небесное тело, а фактически и любой атом, порождает в своем движении специфический звук, свой ритм или вибрацию. Все эти звуки и вибрации создают всеобщую гармонию Вселенной, в которой каждый элемент, сохраняя присущую только ему одному функцию и характер, вносит свой вклад в единое целое.
Идея творческого звука нашла свое продолжение в учениях о Логосе, которые были частично заимствованы ранним христианством. Например, Евангелие от Иоанна начинается таинственными словами: "В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог... И все через Него начало быть..."
Если бы эти глубокие учения, стремившиеся связать христианство с философией гностицизма и с традициями Востока, были бы в состоянии утвердить свое влияние, то вселенская миссия Христа избежала бы западни нетерпимости и узколобого догматизма.

Но знание творческого звука продолжало жить в Индии. Оно получило дальнейшее развитие в различных системах Йоги и нашло свое завершение в тех школах буддизма, философским основанием которых является учение Виджнянавады. Это учение известно также как Йогачара, и его традиция сохранилась во всей полноте в странах распространения буддизма Махаяны, от Тибета до Японии.

Александра Дэви-Нил рассказывает в восьмой главе своей книги "Тибетское путешествие" о "знатоке звука, который не только мог воспроизвести на своем инструменте, напоминающем кимвалы, все разновидности самых необычных звуков, но, подобно Пифагору, утверждал, что все существа и предметы порождают звуки, соответствующие их природе и тому состоянию, в котором они находятся. "И это так, – сказал он, – ибо все существа и объекты суть совокупность танцующих атомов, движение которых порождает звуки. Когда изменяется ритм танца, изменяется и порождаемый им звук... Каждый атом непрестанно поет свою песнь, и ежемгновенно звук создает то грубые, то тонкие формы. И вместе с творящими звуками существуют и звуки разрушающие. Тот, кто способен рождать и те и другие, способен по своему желанию созидать или разрушать".
Было бы неправильным понимать вышеприведенные утверждения с точки зрения материалистической науки. Материалист сказал бы, что сила мантры сводится к воздействию "звуковых волн", или колебаний мельчайших частиц материи, которые, как показывают эксперименты, сами группируются в определенные геометрические структуры и формы, строго соответствующие характеру, силе и ритму звука.

Если бы воздействие мантры можно было свести лишь к этому чисто механическому способу, то она вызывала бы тот же самый эффект, будучи воспроизведенная в магнитофонной или граммофонной записи. Но простое ее повторение человеком не приводит ни к какому результату, если человек этот несведущ, хотя он и может в точности повторить малейшие нюансы интонации адепта. Предрассудок, – дескать, эффективность мантры зависит от интонации ее произношения, – в основном базируется на поверхностной псевдонаучной "теории вибраций" дилетантов, смешивающих воздействие духовных вибраций или сил с воздействием физических звуковых волн. Если бы эффективность мантр зависела от точности их произношения, то все мантры в Тибете утратили бы свое значение и силу, ибо в Стране Снегов они произносятся не в соответствии с фонетикой санскрита, а согласно фонетическим правилам тибетского языка (например, вместо ОМ МАНИ ПАДМЭ ХУМ тибетцы произносят ОМ МАНИ ПЁМЭ ХУМ),

Это означает, что сила и воздействие мантры зависят от духовной установки, знания и ответственности данного человека. Шабда, или звучание мантры – это не физический звук (хотя и может сопровождаться таковым), но духовный. Он не доступен слуху, но слышен лишь сердцем; его невозможно произнести губами, но можно лишь разумом. Мантра обладает силой и значением только для посвященного, т.е. для того, кто прошел через особый ряд переживаний, обрел определенный опыт, связанный с данной мантрой.
Подобно тому, как химическая формула имеет значимость лишь для того, кто знаком с ее символами и законами ее применения, – так же и мантра наделяет силой только тех, кто осознал ее внутренний смысл, сведущ в методах ее применения и, наконец, ясно понимает, что мантра есть средство к пробуждению дремлющих сил в нас самих, тех сил, благодаря которым мы сами способны определить свою судьбу и повлиять на наше окружение.

Мантры – отнюдь не "заклинания", как понимают их и по сей день даже компетентные западные ученые-востоковеды, и не принадлежат они исключительно тем, кто достиг совершенства (санскр. сиддхи) в своем "колдовстве" (как Грюнведель называет сиддхов). Мантры действуют не в силу собственной магической природы, но исключительно благодаря и посредством всецело воспринявшего их разума. Сами по себе они не обладают никаким запасом энергии; они – лишь средство для концентрации уже существующих помимо них сил. Так увеличительное стекло само в себе не содержит никакого тепла, но способно сконцентрировать солнечные лучи и превратить их рассеянную энергию в интенсивный поток тепла. Это может показаться колдовством только дикарю, который видит лишь результат, не зная причин, его вызвавших, и их внутренних связей. Так что тот, кто путает знание мантр и колдовство, в данном случае не слишком отличается от дикаря. И если ученые, пытавшиеся вскрыть природу мантры методами классической философии, пришли к выводу, что мантра – не более чем "бессмысленная тарабарщина", лишенная как грамматической структуры, так и логического смысла, то их труд можно уподобить попытке поймать бабочку с кувалдой в руках.

Разве не удивительно, как при явной неадекватности средств, при отсутствии даже малейшего личного опыта, без; каких-либо попыток изучить под руководством компетентного учителя (гуру) суть и методы традиции мантры, подобные ученые претендуют на право судить и выносить мнение.
И только благодаря первым отважным работам Артура Авалона (в основном на материале индуистских тантр, нашедших своего наиболее талантливого интерпретатора в лице немецкого индолога Генриха Циммера) мир наконец впервые увидел, что тантризм – вовсе не "выродившийся" индуизм и не "испорченный" буддизм, что традиция мантры – выражение глубочайшего познания и опыта в области человеческой психологии.