zapogi.ru 1

Н. ЭЙДЕЛЬМАН


ПУШКИН И ДЕКАБРИСТЫ

ИЗ ИСТОРИИ ВЗАИМООТНОШЕНИЙ

МОСКВА «ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА» 1979

OCR и вычитка - Александр Продан, Кишинев

alexpro@enteh.com

14.06.06

Эйдельман Н. Я.

Пушкин и декабристы: Из истории взаимоотношений. — М., Худож. лит., 1979, 422 с.

Книга Н. Я. Эйдельмана посвящена биографии и творчеству Пушкина периода южной и Михайловской ссылки. Основное внимание уделяется взаимоотношениям поэта с первыми русскими революционерами. Автору удалось обнаружить много новых, порою чрезвычайно ценных и не вводившихся ранее в научный оборот материалов, а также осмыслить по-новому уже известные факты.

Содержание

От автора

Часть I

ЮГ

ГЛАВА I. «ГДЕ И ЧТО ЛИПРАНДИ?»

Тетрадь Ивана Липранди

Владимир Горчаков

ГЛАВА II. «СВОБОДЫ ДРУГ МИРОЛЮБИВЫЙ...»

Пушкиниана

Анненков

Потомки

ГЛАВА III. «ПО СМЕРТИ ПЕТРА I...»

«И сохраненная судьбой...»

«Прошло сто лет — и что ж осталось?..»

«Одна черта руки моей...»

Алексеевская копия

«В сгущенной мгле предрассуждений...»

«Александра больше нет...»

Еще о сборнике Алексеева

«Либеральный бред...»

ГЛАВА IV. «Я НЕ МОГУ ЗАБЫТЬ...» (Декабрист Горбачевский о Пушкине)

В Верховной думе

«Жужжанье клеветы»

Тягостная путаница

Часть II

ПУЩИН — ПУШКИН

ГЛАВА V. «ПРЕД ГРОЗНЫМИ СУДЬБАМИ...»

В Сибирь

Из Сибири

ГЛАВА VI. «МЫ БЛИЗИМСЯ К НАЧАЛУ СВОЕМУ»

Евгений Якушкин

«На первую родину...»

«И с вами снова я...»

Анненков

Антикорфика

Якушкины, Рылеевы

«Как быть!»


«А все-таки надо...»

Часть III

МИХАЙЛОВСКОЕ

ГЛАВА VII. 11 ЯНВАРЯ 1825 ГОДА

ГЛАВА VIII. «ПУЩИН ПОЗНАКОМИТ НАС КОРОЧЕ...»

Об Онегине

О поэзии

О Байроне

ГЛАВА IX. «АНДРЕЙ ШЕНЬЕ» И НИКОЛАЙ РАЕВСКИЙ

Исповедь

Дата

Трагедия и элегия

«На 14 декабря»

ГЛАВА X. «ПРИДЕТ ЛИ ЧАС МОЕЙ СВОБОДЫ?»

Декабрь — февраль

Март — апрель

Дело Плетнева

Апрель

Друзья

Май — июль

«Открытое предписание»

Заключение

Список условных сокращений

Татьяне Григорьевне Цявловской

От автора

Здесь «вся благая сходятся», — сказал древний князь о понравившейся ему земле. «Благая» разных времен, стран, характеров, страстей сходятся в Пушкине. Как мощное, негаснущее светило, притягивает нас мысль, гений, образ, личность первого поэта, прожившего неполных тридцать восемь лет, но владевшего веками и тысячелетиями. Специалистам по русской истории и культуре XVIII—XIX веков порою просто приходится в той или иной степени превращаться в пушкинистов: изучая архитектуру XVIII столетия или освободительные битвы XIX, историю государственных учреждений или землепашество, войну 1812 года или дворцовые тайны, народное мнение — историк должен время от времени советоваться с Пушкиным, имея в виду его «умение одной строкой, одним метким выражением определить всю сущность крупного исторического явления» 1.

Разве освоено, исчерпано историческое и художественное богатство таких, например, формул: «Петр I одновременно Робеспьер и Наполеон...»; «По смерти Петра I... действия правительства были выше собственной его образованности и добро производилось ненарочно...»

С многочисленными учеными анализами дворцового переворота 11 марта 1801 года соперничают две пушкинских строки:


Падут бесславные удары...

Погиб увенчанный злодей.

1 См.: О. Мандельштам. Стихотворения. Л., «Советский писатель», 1974, с. 314

3

В центре нашего повествования Пушкин и декабристы. Взаимоотношения первого поэта и первых революционеров. 14 декабря — глава российской истории и важнейшее событие в биографии главного героя этой книги...

Предлагаемая работа представляет собой серию очерков, конечно, не претендующих на полный охват огромной проблемы, но связанных единством темы и в общем хронологически последовательных. Первая часть (четыре главы) в основном относится к южному периоду пушкинской биографии (1820—1824 гг.); вторая часть (V и VI главы) содержит пространное отступление от непосредственной биографии поэта и посвящена событиям с 1820-х до конца 1850-х годов, но это связано с подробной предысторией знаменитых воспоминаний декабриста И. И. Пущина и позволяет затем, в третьей части книги (главы VII—X), основываясь на записках Пущина и других материалах, представить время михайловской ссылки (1824—1826).

Система очерков при описании целого периода или процесса, конечно, может привести к известной неполноте, односторонности. Однако сегодняшний уровень нашего знания о 1820-х годах сам «навязывает» подобное решение: материалов так много, проблемы столь многообразны и расчленены, научные запросы столь возросли, что очерки представляются «наименьшим злом», позволяющим предложить нечто новое без громоздкого, многократного повторения хорошо известного 1.

Заметим, кстати, что «очерковость» присутствует и в большинстве самых систематических историко-литературоведческих работ. Ведь наши знания даже о сравнительно недавних временах во многом определяются состоянием источников — особенно при изучении политической истории, научной биографии, культуры. За примерами недалеко ходить. Стержнем второй и третьей частей нашей книги являются материалы о Пущине и его поездке в


1 К сожалению, нет возможности упомянуть все труды, в той или иной степени существенные для этой книги. Ведь нет ни одной обобщающей работы о пушкинском времени, где бы не затрагивались связи поэта с русским освободительным движением; в частности, материалы и документы, цитируемые нами по их последним изданиям, в большей своей части публиковались и комментировались многократно.

Отказываясь, за исключением нескольких необходимых случаев, от простого перечисления предшественников, автор надеется, что это вынужденное ограничение будет правильно понято.

4

Михайловское. Между тем, если бы декабрист случайно не успел завершить своих воспоминаний (а он ведь написал их всего за несколько месяцев до смерти!) — тогда мы, пожалуй, терялись бы в догадках насчет содержания, последствий его поездки и не знали бы того, что сегодня представляется «хрестоматийным»... В то же время из переписки Пушкина и по другим документам видно, что пребывание в Михайловском Дельвига — не менее недели в апреле 1825 года — также повлияло на многие мысли, чувства и строки той поры. Дельвиг, однако, не оставил записок, мы почти ничего не ведаем об этом замечательном свидании — и оттого, конечно, не можем выделить отдельного очерка о событии, того достойном; да и в самых капитальных трудах находим об этой встрече всего по нескольку строк — больше и невозможно!

Чувствуя происходящее в наших трудах невольное «искривление» естественных пропорций, можем лишь повторять за одним замечательным специалистом: «Разведчики прошлого — люди не совсем свободные. Их тиран — прошлое. Оно запрещает им узнавать о нем что-либо, кроме того, что оно само, намеренно или ненамеренно, им открывает» 1.

Естественно, задачу свою автор книги видит в том, чтобы в отдельные очерки о Пушкине и его времени ввести максимум новых или малоизученных материалов; в каждом более или менее частном эпизоде уловить, насколько можно, «типические черты»...


Решение поставленных задач, несомненно, осложняется тем обстоятельством, что Пушкин, вероятно, самый загадочный русский художник. Именно потому, что — самый знаменитый, великий, изучаемый. Да ведь и поэт хорошо знал возможность таких парадоксальных сочетаний, когда писал (о записках Надежды Дуровой): «Судьба автора так любопытна, так известна и так таинственна, что разрешение загадки должно произвести сильное общее впечатление».

С годами в определенном смысле Пушкин делается еще более таинственным. Прежде, когда мы знали много меньше, некоторые вопросы не могли быть даже поставлены, многие загадки еще не были замечены.

Мы подразумеваем два рода «пушкинских тайн». Во-первых, тайны прямые — ненайденные или вдруг возни-

1 М. Блок. Апология истории. М., «Наука», 1973, с. 35.

5

кающие из небытия автографы, новые тексты, документы, биографические материалы о поэте.

Во-вторых, глубинный смысл некоторых хорошо известных произведений поэта, то, что А. А. Ахматова называла пушкинской «тайнописью», и сомневалась, «довольно ли сказано в науке... про эту его особенность и так ли легко довести эту мысль до рядового читателя, воспитанного на ходячих фразах о ясности, прозрачности и простоте Пушкина» 1.

В данной книге использованы материалы десяти архивных хранилищ; выявлены некоторые новые документы о Пушкине и его южных друзьях, об отношениях поэта с декабристами, об угрозах, преследованиях, гонениях... В то же время на страницах этой работы не раз предпринимаются попытки «медленного чтения» хорошо известных текстов, следования за мыслью поэта, проникавшей сквозь таинство своего времени ко всем временам.

Отсюда еще одна особенность предлагаемого исследования. В нем много, может быть, слишком много гипотез... Если бы героями книги были менее известные, менее изучавшиеся фигуры — тогда следовало бы сосредоточиться на выявлении и осмыслении основных документов и фактов. Однако к Пушкину и многим его современникам такие тропы уж проложены; стадия познания настойчиво требует гипотез. Только они одни в ряде случаев могут поколебать, опрокинуть стену, отделяющую известное от неведения...


* * *

До 1870—1880-х годов Пушкин мог бы прожить: в ту пору еще здравствовали некоторые его современники («последний лицеист» канцлер Александр Горчаков скончался в 1883-м, Вера Федоровна Вяземская в 1886-м). Опекушинский памятник в Москве будто отмерил некий рубеж, за которым вместо горьких слов: «Пушкину могло бы быть сорок... пятьдесят... семьдесят лет», — стали говорить: «Пушкину сто лет, сто пятьдесят, сто семьдесят пять».

Пушкинское время все дальше, а Пушкин как будто все ближе. Не от одной же почтительности к первому

1 «Неизданные заметки Анны Ахматовой о Пушкине». — «Вопросы литературы», 1970, № 1, с. 191.

6

поэту праправнуки перечитывают его, бесконечно находя своих, — «Медного всадника», «Онегина», «Пиковую даму», иногда совсем не похожих на «одноименные сочинения», открывавшиеся их отцам и дедам?

Неслабеющий интерес у современного читателя вызывает и одно особенное пушкинское произведение, где фрагменты и главы — это лицейские и южные шалости, эпиграммы, записанные в кабинете петербургского губернатора, михайловские рощи и «Борис Годунов», свобода, Арзрум, Болдино, холера, оренбургские тракты, Гончарова, Черная речка.

Пушкинская биография. Жизнь, прожитая им самим...

В этой же книге — фрагменты нескольких пушкинских лет — время от начала южной ссылки до окончания михайловской: «Младости моей мятежное теченье».

Для первых революционеров — это целая историческая эпоха, в начале которой «Союз благоденствия», Семеновская история, а в конце — поражение восстания на севере и юге, казнь пятерых, каторга и ссылка многих.

Мир тайных обществ, мир Пушкина; их совмещение, несовпадение, пересечение, отталкивание, взаимодействие; их великое, сложное, противоречивое историческое единство, — вот о чем будет говориться в этой книге.

ЧАСТЬ I

Юг

Глава I

«ГДЕ И ЧТО ЛИПРАНДИ?»

И младости моей мятежное теченье...

Пушкин, 1821

Где и что Липранди? Мне брюхом хочется видеть его.

Пушкин, 1823

Шестого мая 1820 года в сопровождения крепостного дядьки Никиты Козлова Пушкин уезжает из Петербурга в южную ссылку. До первой станции его провожают Дельвиг и Павел Яковлев (брат лицейского Михаила Яковлева).

Через двадцать дней автору «Руслана...», «Вольности», «Деревни», «К Чаадаеву», автору сотен элегий, посланий, эпиграмм, поэм исполнится двадцать один год...

31 июля 1824 года с тем же верным дядькой Пушкин отправится обратно — но не на волю, а в новую, псковскую ссылку.

Всего четыре года с небольшим составляют южное пушкинское время, вместившее пять европейских революций и восстаний, три русских и немало западных тайных союзов, смерть Наполеона и гибель Байрона; время, получившее «Кавказского пленника», «Бахчисарайский фонтан», «Братьев-разбойников», «Гавриилиаду», первые строфы «Онегина», «Кинжал», «Послание цензору», «К Овидию», «Редеет облаков...», «Демона», «Свободы сеятель пустынный...» и десятки других стихов, фрагментов, заметок — законченных, начатых, задуманных...

Юг вводит в биографию юного поэта небывалые контрасты, испытывавшие, закалявшие, обогащавшие его дух.

11

Резкое удаление от привычного столичного просвещения — глушь, экзотическая окраина, куда почта из Петербурга приходит только на вторую неделю.

Но именно здесь, в Тульчине, Каменке, Кишиневе, Одессе — крупнейший центр вольномыслия, левое крыло декабризма.

Почти три месяца всколыхнувшее весь мир известие о смерти Наполеона будет идти к Пушкину, но зато он первый сообщит столичным друзьям новости о другом вселенском событии — греческом восстании.

В краю, где русская речь звучит недавно и где возраст большинства крупных городов чуть больше пушкинского, возникает мощный очаг русской национальной культуры.


Поэтическая слава Пушкина стремительно растет, но живется все труднее.

Чем больше глубины, ума, зрелости — тем шире слухи и толки о «легкомыслии».

Время важнейших для пушкинской биографии и творчества событий — и малого числа сохранившихся следов тех событий в материалах, документах, воспоминаниях.

О каждом «михайловском годе» поэта дошло до нас примерно вдвое больше информации, чем о каждом южном 1.

Немногие мемуаристы, писавшие о жизни Пушкина в Кишиневе и Одессе, интересны нам и тем, что их биографии, как правило, довольно тесно сплетены с пушкинской; поэтому любые неопубликованные мемуарные фрагменты тех людей, даже страницы записок, где поэт отсутствует, — пушкинисту любопытны.

О Пушкине на юге, пожалуй, больше других рассказал Липранди.

Про Ивана Петровича Липранди писали и не писали.

Писали потому, что этого человека никак нельзя было исключить из биографии Пушкина, декабристов, петрашевцев, Герцена.

Не писали же в основном по причинам эмоциональным. Вот перечень эпитетов и определений, наиболее часто употребляемых в статьях и книгах вместе с именем,— Иван Липранди: «зловещий, гнусный, реакционный, под-

1 В «Летописи...» события 1820 г. (после 6 мая) занимают 55 страниц; 1821 г. — 51 страницу; 1822 г. — 47 страниц; 1823 г. — 57 страниц. Между тем Михайловское двухлетие с августа 1824 г. до сентября 1826-го занимает в «Летописи...» 229 страниц.

Список условных сокращений см. в конце книги.

12

лый, авантюрный, таинственный; предатель, клеврет, доносчик, автор инсинуаций, шпион...»

Более мягкие характеристики употреблялись реже: «военный агент царского правительства, точный мемуарист, кишиневский друг Пушкина, военный историк».

По всему по этому задача исследователя применительно к Ивану Липранди казалась простой:

1. Нужно изучать печатное и рукописное наследство этого человека, имея, конечно, в виду, что в юные годы, до 14 декабря, он был еще не тем, кем сделался позже.


2. Изучая, надо извлечь из архивной руды сведения о Пушкине и других примечательных исторических лицах. Все же остальное, то, что касается только самого Ивана Липранди, — это шлак, несущественные подробности, которые «к делу не идут».

Следуя этим двум принципам, автор попытался найти в бумагах И. П. Липранди кое-что новое; однако «удаление» самого Липранди от примечательных людей и обстоятельств получалось плохо: находки крошились, ломались, от шлака не отделялись, настойчиво требовали заняться и личностью Ивана Липранди.

Самый ранний эпизод из жизни и воспоминаний Липранди, заинтересовавший Пушкина, относится к 1809 году.

Только что завершилась последняя в истории русско-шведская кампания (и вообще предпоследняя война с участием Швеции). Мир подписан, и жителям Финляндии сообщено, что отныне их повелитель — не Карл XIII Шведский, но Александр I, император Всероссийский. Шведские войска уходят, русские же отдыхают после побед, пируют с побежденными, веселятся и проказят.

В городе Або по тротуару, едва возвышающемуся над весенней грязью, движется компания молодых русских офицеров. Один из них, поручик Иван Липранди, весьма популярен у жителей и особенно жительниц города: от роду девятнадцати лет, участник двух кампаний, боевые раны. Свободные часы он проводит в университетской библиотеке, читает на нескольких языках и ошеломляет собеседников самыми неожиданными познаниями...

Навстречу по тому же тротуару идут несколько шведских офицеров, среди которых первый дуэлист барон Блом. Шведы не намерены хоть немного посторониться, но Липранди подставляет плечо, и Блому приходится измерить глубину финляндской лужи.

13

Дальше все как полагается. Шведы обижены и жалуются на победителей, «злоупотребляющих своим правом», русское командование не хочет осложнений с побежденными, и Липранди отправляется в шведское офицерское собрание, чтобы сообщить, как было дело. Шведский генерал успокоен, но Блом распускает слух, будто поручик извинился. Липранди взбешен. Шведы, однако, уходят из города, а международные дуэли строго запрещены...


Договорились так: Липранди, когда сможет, сделает объявление в гельсингфорских газетах, а Блом в Стокгольме будет следить за прессой.

Через месяц президенту (редактору) газеты — за картами — подсовывают объявление: «Нижеподписавшийся <Липранди> просит капитана Блома возвратиться в Або, из коего он уехал, не окончив дела чести, и уведомить о времени своего прибытия также в газетах».

На другой день вызывающая газета появляется. Командование с виду рассержено, но в общем — снисходительно.

Барон Блом отвечает в стокгольмских газетах, что 1/13 июня 1809 года прибудет, и просит встречать по гельсингфорской дороге. Весь город Або ждет исхода дуэли; в победе Швеции почти никто не сомневается.

Липранди требует пистолетов, но Блом предпочитает шпаги. Поручик неважно фехтует, к тому же пистолет — более опасное оружие, и поэтому он на нем настаивает: «Если Блом никогда не имел пистолета в руках, то пусть один будет заряжен пулею, а другой — холостой, и швед может выбрать». Блом, однако, упирается. Разъяренный Липранди прекращает спор, хватает тяжеленную и неудобную шпагу (лучшей не нашлось), отчаянно кидается на барона, теснит его, получает рану, но обрушивает на голову противника столь мощный удар, что швед валится без памяти, и российское офицерство торжествует.

Так изложена эта романтическая история, с добрым привкусом времен мушкетерских, в большой тетради, хранящейся ныне в Отделе рукописей Ленинской библиотеки в Москве 1 и озаглавленной: «Записка о службе действи-

1 ГБЛ. ф. 18 (Н. П. Барсукова), М. 2584; на титульном листе запись: «Подарено Румянцевскому музею Николаем Платоновичем Барсуковым 17 марта 1881 года». Даритель, как видно из его переписки, несомненно, располагал частью архива Липранди; он передал тетрадь музею через десять месяцев после смерти ее автора.

14

тельного статского советника И. П. Липранди (1860 г.)».

Рассказ о лихой дуэли Липранди со шведским бароном, по свидетельству самого Ивана Петровича, очень нравился Пушкину. Поэт слышал про эту историю еще в Петербурге и «неотступно желал узнать малейшие подробности как повода и столкновения, так душевного моего настроения и взгляда властей, допустивших это столкновение. Александр Сергеевич, будучи почти тех же лет, как и я в 1810 году, находил, что он сам сейчас же поступил бы одинаково, как и я в 1810 году 1. Чтобы удовлетворить его настоянию, я должен был показать ему письма, газеты и подробное описание в дневнике моем, но этого было для него недостаточно: расспросы сыпались...» 2.


За воспоминаниями бывалых и необыкновенных людей Пушкин охотился: рассказы Арины Родионовны про старых бар, приключения кавалерист-девицы Дуровой, дуэли Липранди — все это были «его сюжеты»; что думает и чувствует человек, идя на смертельный поединок —

Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю...

Эти впечатления сопутствуют Пушкину и тогда, когда он поставит под пулю своего Сильвио в «Выстреле», и своих Онегина, Ленского... и не раз — себя самого.

Романтическая дуэль (которой Липранди так гордится, что полвека спустя помещает описание ее в своей «Записке о службе»!) открывает нам многое в этом человеке.

Всеми силами он заставлял себя и других верить в свою необыкновенность.

Прежде всего необыкновенность происхождения. Педро де Липранди, чьи испано-мавританские предки в XVII веке перебрались в Северную Италию, в 1785 году бросает насиженные места и отправляется за фортуной в Россию. Испания, Италия, Россия — довольно необыкновенное сцепление мест и обстоятельств, хотя и далеко не столь

1 В «Записке о службе» дата дуэли указана точнее: июнь 1809 г.

2 «Записки И. П. Липранди». — «Русский архив», 1866, стлб. 1445 («Записки И. П. Липранди» теперь опубликованы в кн.: «Пушкин в воспоминаниях...». Однако в нее вошло не все, что имеется в «Русском архиве». Вместе с тем в книгу включены записи, не публиковавшиеся в журнале. Поэтому в дальнейшем по мере необходимости будут делаться ссылки и на «Русский архив», и на текст, опубликованный в книге «Пушкин в воспоминаниях...» под названием «Из дневника и воспоминаний».

15

причудливое, как другая «цепочка»: Эфиопия, Турция, Россия; арап Петра Великого — Пушкин...

Педро де Липранди фортуну догнал, она превратила его в Петра Ивановича и посадила начальствовать над казенными заводами. Петр Иванович женился на баронессе Кусовой (в 1790 году рождается сын Иван Петрович), после смерти ее снова женится— на Талызиной (в 1796 году — сын Павел Петрович), затем женится еще раз, после чего все состояние идет в третью семью, а дон Педро умирает, достигнув счастливого возраста — ста шести лет 1. Сыновьям, подобно д'Артаньяну, достается только шпага и доброе имя. Ивана Петровича, правда, записали трех лот в полк, но в 1797 году император Павел грозно требует к себе всех, кто числится в списках. Семилетнему сержанту мудрено явиться при всем параде, и он решительно подает в отставку, чтобы десять лет спустя начать карьеру сначала.


В Государственной библиотеке Узбекской ССР имени Алишера Навои хранится 189 томов с надписью «de Liprandy». Полвека назад ташкентский историк и библиограф Е. К. Бетгер описал эти книги и выяснил, как попали они в Узбекистан. Оказалось, что в 50-х годах XIX века библиотека Главного штаба купила у Липранди 3000 томов, «специально относящихся к Турции». После присоединения Средней Азии российское командование попросило Петербург переслать в Ташкент книги по Востоку, и часть приобретенной библиотеки попала туда. Е. К. Бетгер сообщал также, что на многих книгах Липранди стоит печать королевской библиотеки французских Бурбонов в Нэльи.

Кроме того, в Рукописном отделе Ленинской библиотеки хранится несколько тетрадей (с изображенными на обложках бедуинами, крокодилами, янычарами и полумесяцами) — каталог западноевропейских, славянских, арабских, еврейских и турецких книг: «La Bibliotheque de Jean de Liprandy». Разнообразие заглавий весьма впечатляющее — от старопечатных сочинений «Описание Персии» (Базель, 1596), «Сочинение об оттоманах» (Венеция, 1468) до позднейшего специального труда «О свойствах

1 Была еще сестра, Екатерина Петровна Липранди, жившая позже в Иркутске и переписывавшаяся с С. Г. и M. H. Волконскими. Среди книг М. Л. и Т. Г. Цявловских имелся печатный экземпляр «Замечаний» И. П. Липранди на воспоминания Ф. Вигеля с дарственной надписью: «Добрейшей сестре Екатерине Петровне Липранди. 1873 г.»

16

климата Валахии и Молдавии и так называемой язве, которая свирепствовала во второй русской армии в продолжение последней турецкой войны»... 1

Где сейчас находится основная часть библиотеки Липранди — неизвестно. Между тем книги из этой библиотеки, как видно из записок И. П. Липранди, читал Пушкин.

Недавно скончавшийся внучатый племянник И. П. Липранди, Константин Рафаилович Липранди, сообщил автору этой книги, что примерно в 1909 — 1910 годах он встречался в Петербурге со своими родственниками, прямыми потомками Ивана Липранди; 2 в их доме, находившемся в Новой деревне, сохранялись книги с пометами Пушкина.


Война 1812 года была лучшим временем в длинной жизни Липранди. Ему нет и двадцати двух, а он уже участник третьей кампании. Начинает ее поручиком, а два года спустя вступает в Париж подполковником. Был при Бородине, Малоярославце, Смоленске (где получил контузию), с небольшим отрядом взял немецкую крепость, за что имел право на высокий орден — Георгия IV степени.

После разгрома Наполеона русский корпус во главе с графом М. С. Воронцовым несколько лет стоит во Франции. Воронцов как будто благоволит к двадцатичетырехлетнему подполковнику, что обещает карьеру в будущем.

Префекту парижской полиции, мрачно-знаменитому Видоку, нужны помощники в борьбе с заговорщиками (бонапартистами, якобинцами и др.). Префект обращается к русскому командованию, которое рекомендует Липранди. Получив должные полномочия, Липранди действует. Заговорщики схвачены. По ходу дела Видок знакомит русского с трущобами и тайнами Парижа, а несколько лет спустя Липранди расскажет близким приятелям о встречах со знаменитым сыщиком. Когда Вяземский и Пушкин (еще через десять лет) станут высмеивать «Видока Фиглярина» — Булгарина, возможно, припомнят и рассказы Ивана Петровича.

Позже, оправдываясь в неразборчивости знакомств и дружбе с первым сыщиком Франции, Липранди будет ссылаться на свою любознательность...

1 См.: «Отчет Московского Публичного и Румянцевского музея» за 1866 г., с. 69.

2 Речь шла о престарелых детях И. П. Липранди — Александре Ивановиче и Павле Ивановиче, а также о внуке, Александре Павловиче, консервативном литераторе, подписывавшем свои статьи «А. Волынец».

17

Во Франции девиз Липранди тот же — просвещение и храбрость, книги и дуэли. С книгами была удача: в его руки, очевидно, тогда-то и попали драгоценные тома из старинной библиотеки Бурбонов. Возможно, они были взяты в пустующем замке или Видок поднес в награду за помощь (фолиантам XVI—XVIII веков из королевской французской библиотеки суждено будет, как уже говорилось, позже перекочевать за тысячи верст, в библиотеку Ташкента...).


С дуэлями же вышла неудача.

Перед возвращением русской армии на родину Липранди за какой-то поединок оказывается в опале. Блистательная карьера сразу обрывается. Подполковник генерального штаба, заметная фигура в русском оккупационном корпусе, вдруг оказывается подполковником армейским и попадает в недавно присоединенную Бессарабию.

Примерно в то же время умирает жена Липранди. Об этом сохранилось только лаконичное свидетельство В. Ф. Раевского: «Липранди женат был на француженке в Ретели. Жена его умерла в Кишиневе. У нее осталась мать» 1. Можно смело предположить, что вся история женитьбы была достаточно необыкновенной, в духе других эпизодов, сопровождающих молодость этого человека: Пушкин в программе своих записок среди воспоминаний, которые считал важными, специально отметил: «Липр<анди2 <...> mort de sa femme» 3 (XII, 310).

Все эти обстоятельства могли отразиться в письмах Липранди. Однако они были, очевидно, уничтожены в ожидании ареста в 1825 году.

Существовал еще и дневник, о котором много лет спустя, 20 ноября 1869 года, престарелый Липранди писал: «Дневник — современные записки, которые Н. П. Барсуков видел; они велись с 6 мая 1808 года по сей день, включая в себя все впечатления дня до мельчайших и самых разных подробностей, никогда не предназначавшихся к печати» 4.

Но нет и дневника 5.

1 ЛН, т. 60, кн. 1, с. 75. Рeтeль — город во Франции.

2 Выделено Пушкиным. В дальнейшем курсив цитируемого автора не оговаривается.

3 Смерть его жены (фр.).

4 ЦГАЛИ, ф. 46 (П. И. Бартенева), оп. 1. № 561, л. 401.

5 О сложной судьбе рукописного наследия И. П. Липранди см.: Н. Я. Эйдeльман. Что и где Липранди? — «Пути в незнаемое», сб. 9-й. М., «Советский писатель», 1972, с. 151—158.


18

21 августа 1820 года тридцатилетний подполковник попадает в Кишинев 1, и к прежним романтическим чертам прибавляется еще недовольство судьбой, одиночество, меланхолия.

Ровно через месяц в Кишинев прибывает высланный из Петербурга Пушкин. Отношения его с Липранди, конечно, привлекали внимание исследователей; размышляя о политических позициях Липранди в те годы, о его связях с декабристами, мы приближаемся и к пушкинским тайнам. Смешно ставить знак равенства между мыслями великого поэта и «рокового» подполковника, но нелепо и отрицать всем очевидную их близость в то время, постоянное общение, немалое сходство в симпатиях и антипатиях. Наиболее ценную работу на эту тему опубликовал перед началом Отечественной войны П. А. Садиков, специалист по русской истории XVI века и вместе с тем пушкинист, погибший в 1941 году 2.

Читая статью Садикова и другие материалы, можно убедиться в следующем: Липранди быстро стал необходим начальству южного края, соседствующего с Турецкой империей. Делать все хорошо, лучше других — этот самый принцип проявился здесь в том, что вскоре Иван Петрович стал первейшим знатоком Молдавии, славянских государств, подвластных Турции, а также самой Турции. Он все изучает и записывает: и молдаванские пословицы, и болгарские песни, и турецкий этикет, и сербскую кухню; быстро осваивает главные языки Оттоманской империи, принимает и отсылает своих собственных агентов, знает через них обо всем, что хочет знать, заводит важные знакомства и связи среди знатных и влиятельных людей в подчиненных султану областях, получает специальные кредиты от своего начальства и подкупает начальство турецкое, без устали приобретает восточные книги и рукописи...

В колоритном Кишиневе, где встречались Азия и Европа, римские развалины и славянские предания, среди пестрой толпы цыган, молдавских крестьян и бояр, армянских и еврейских купцов, среди греческих гетеристов, готовых к действиям, и российских чиновников, склонных к лени и бездействию, рядом с Пушкиным, рядом с декабри-


1 Эта дата взята из послужного списка И. П. Липранди (ЦГИА, ф. 1284. оп. 29, № 158).

2 П. А. Садиков. И. П. Липранди в Бессарабии 1820-х годов. — «Временник Пушкинской комиссии», т. VI. М.—Л., Изд-во АН СССР, 1941. с. 266—295.

19

стами-южанами Владимиром Федосеевичем Раевским. Михаилом Федоровичем Орловым, рядом со славными добрыми друзьями — Владимиром Петровичем Горчаковым, Николаем Степановичем Алексеевым, Александром Фомичом Вельтманом (будущим писателем) — в этой обстановке, среди этих людей Липранди, с его средствами, связями, знанием языков, казался особенно таинственным...

Прибавим к его таинственности ущемленное самолюбие (опала и разжалование), обширность самых неожиданных познаний, воспоминания о финской и многих других дуэлях, о Бородинском и многих других сражениях, о парижских трущобах, не забудем о каком-то особенном браке и смерти жены — и мы поймем интерес Пушкина к этому человеку и причину того, что его имя возникает во «второй программе записок» поэта (Болдино, 1833) : «Кишинев — Приезд мой из Кавказа и Крыму — Орлов — Ипсиланти — Каменка — Фонт 1 — Греч<еская> рев<олюция> — Липр<анди> — 12 год — mort de sa femme — le renegat 2 — Паша Арзрумский 3» (XII, 310).

«Чаще всего я видел Пушкина у Липранди, человека вполне оригинального по острому уму и жизни», — вспоминал А. Ф. Вельтман 4. Что касается Липранди, то он поэзию не понимал, лишь собирал ее в основном как важные сведения о противнике (песни, фольклор и т. д.), но находил «как нельзя более верно» замечание Бартенева, что Пушкин «был неизмеримо выше и несравненно лучше того, чем даже выражал себя в своих произведениях» 5.

2 января 1822 года Пушкин вручил Липранди, отправлявшемуся в столицы, письмо, адресованное П. А. Вязем-

1 Фонт (пли «Фант») — может быть, сокращенно «Фонтан», то есть «Бахчисарайский фонтан», или Фантон до Веррайон (офицер, кишиневский знакомый Пушкина. — См.: Л. А. Черейский. Пушкин и его окружение. Л., «Наука», 1976, с. 439).


2 Смерть его жены — ренегат (фр.).

3 Почти все факты и имена, содержащиеся во «Второй программе», явно относятся к кишиневскому периоду жизни Пушкина. Очевидно, «Паша Арзрумский» — тоже какое-то воспоминание тех же лет, а не из «Путешествия в Арзрум» (1829), как думают некоторые исследователи. В последнем случае было бы непонятно, отчего в «Программе» совершенно отсутствуют заметки о событиях шести лет, разделяющих Кишинев и Арзрум.

4 «А. С. Пушкин в воспоминаниях...», с. 279. Интересная характеристика Вельтмана и Липранди как мемуаристов дана во вступительной статье В. Э. Вацуро к указанному изданию, с. 12—13.

5 «Записки И. П. Липранди». — «Русский архив», 1866, стлб. 1491, «А. С. Пушкин в воспоминаниях...», с. 326.

20

скому: «Липранди берется доставить тебе мою прозу — ты, думаю, видел его в Варшаве. Он мне добрый приятель и (верная порука за честь и ум) не любим нашим правительством и, в свою очередь, не любит его» (XIII, 34).

О своей поездке и недовольстве властью Липранди писал 2 сентября 1822 года генералу П. Д. Киселеву:

«Будучи в продолжение более трех лет гоним сильным начальником, я нынешний год ездил в Петербург, дабы узнать сам лично тому причины, но во всем получил отказ. Не предвидя ничего в будущем и не будучи в состоянии переносить более унижения, при том расстроенном положении дел моих, болезни и претерпенные мною потери я подал в отставку <...>. Я решительно служить не могу и посему исполнением сией моей просьбы Вы душевно обяжете» 1. Пушкин и Липранди, «гонимые сильными начальниками», конечно, сходились во многих мнениях.

«Где и что Липранди? — спрашивает Пушкин полтора года спустя из Одессы. — Мне брюхом хочется видеть его» (XIII, 379). Вероятно, рассказы Липранди оживляли воображение и поднимали дух в часы одесского уныния и унижения.


Были в нашей литературе попытки доказать, что Липранди уже в 20-е годы служил не только военным, но и политическим агентом и что Пушкин о том догадывался (в упоминавшейся «программе записок» рядом — «Липранди» и «renegat»). П. А. Садиков все это убедительно опроверг: активная служба правительству Николая I, организация сыска за петрашевцами — все это относится к значительно более поздним временам, когда И. П. Липранди действительно перешел в лагерь своих прежних гонителей. Однако, по многим данным и свидетельствам, в начале 1820-х годов Иван Липранди был недоволен; недовольство, пусть неразрывное с мыслью о собственном превосходстве, сближало с будущими декабристами. Среди них его друзья — Охотников, Владимир Раевский. С этими же людьми связан и брат И. П. Липранди — Павел Петрович, тоже служивший на юге. Оба Липранди были в то время если не формальными членами тайного общества, то людьми, близкими к декабристам или «любителями беседы свободного сужде-

1 ЦГИА, ф. 958 (П. Д. Киселева), № 315, л. 1. «Сильный начальник» — вероятно, начальник штаба 6-го корпуса О. И. Вахтен, о доносительстве которого Липранди не умолчал и сорок лет спустя. — См.: «Русский архив», 1866, стлб. 1256—1257.

21

ния» (так наименовал В. Раевского, Охотникова, И. Липранди, Пушкина и П. С. Пущина враждебно к ним настроенный генерал И. В. Сабанеев.) 1.

Арестованный в январе 1826 года (на основании «гадательных» показаний Н. Комарова), И. Липранди был доставлен в Петербург 1 февраля, но 19 февраля 1826 года освобожден с оправдательным аттестатом.

Из дела Липранди (неопубликованного) видно, что о его причастности было опрошено одиннадцать человек (М. Орлов, Бурцов, А. Н. Муравьев, Пестель, Фохт, М. и С. Муравьевы-Апостолы, Бестужев-Рюмин, Рылеев, Трубецкой, Волконский) 2. Все они дали благоприятные для арестованного показания. Пестель, в частности, отвечал: «Я совсем не знаком с подполковником Липранди и никогда ни от кого не слыхал о принятии его в общество <...>. Если же он действительно к обществу принадлежит, то догадываюсь, что мог он быть принять в первый «Союз благоденствия» майором Раевским или капитаном Охотниковым, ибо они все трое служили в 16-й пехотной дивизии, когда оною командовал генерал Орлов; долгом, однако же, считаю при сем доложить, что сие есть одна только догадка, ибо, как уже имел честь объяснить, никогда не слыхал ни от кого о принадлежности Липранди к тайному обществу». Волконский показал, что знаком с Липранди по встречам «в Одессах», но что членом тайного общества тот не являлся 3, Орлов и Бурцов также отрицали причастность Липранди к тайным союзам. Матвей Муравьев-Апостол


1 И. Ф. Иовва. Декабристы в Молдавии. Кишинев, изд-во «Картя Молдовеняска», 1975, с. 78. И после работы П. А. Садикова делались односторонние, на наш взгляд, выводы (В. А. Трубецкого, Л. Н. Оганян) о политическом ренегатстве Липранди в 1820-х годах. Однако точку зрения Садикова успешно развил и дополнил М. К. Азадовский на основании воспоминаний В. Ф. Раевского (ЛН, т. 60, кн. 1. М., 1956), а также И. Ф. Иовва («Декабристы в Молдавии», с. 73, 149).

2 ЦГАОР, ф. 48 (декабристы), № 191 (дело И. П. Липранди).

3 Между тем именно Волконский позже свидетельствовал: «Липранди <...> состоял при второй армии и, по неприятностям с высшим начальством по роду его службы, перешел в один из егерских полков 16-й дивизии и был — в уважение его передовых мыслей и убеждений — принят в члены открывшегося в этой дивизии отдела тайного общества, известного под названием «Зеленой книги» <...>. Выказывая себя верным своим убеждениям к прогрессу и званию члена тайного общества, был коренным другом Владимира Федосеевича Раевского». — «Записки Сергея Григорьевича Волконского». СПб., 1901, с. 318.

22

слышал о Липранди от Давыдовых, «ездивших в Кишинев».

Остальные опрошенные утверждали, что вообще ничего о Липранди не знают. Так, М. Бестужев-Рюмин показал: «Я готов безропотно все истязания принять, ежели только я знаю, что существует Липранди» 1. Сам Липранди отрицал свою связь с каким бы то ни было тайным союзом: «С капитаном Охотниковым и майором Раевским я служил вместе в 16-й пехотной дивизии, был знаком, но никогда не слыхивал о тайном обществе».

Признавшись в знакомстве с Бурцовым и Волконским, Липранди настаивал, что «не слыхал об обществе, предводительствуемом Пестелем (которого лично не знаю)» 2. Казалось бы, вопрос решен: все опрошенные, среди которых были люди, дававшие в то время весьма откровенные показания (Пестель, М. Муравьев-Апостол), подтвердили непричастность Липранди (хотя, как легко заметить, Пестель свой ответ строит достаточно гибко, допуская, что у следствия есть какие-то доказательства). Между тем непосредственный начальник Липранди, граф Воронцов, узнав о его аресте, выразил уверенность, что того взяли не зря. Другой начальник, П. Д. Киселев, писал, что Липранди «при дивизионном командире <М. Ф. Орлове> не скрывал свободомышления своего» 3.


В. Ф. Раевский констатировал, что декабристский круг был шире формального членства в тайном союзе: «Многих достойных не принимали только потому, что уверены были в сочувствии их к делу <...> Орлов поручил мне принять двух братьев Липранди <...> и майора Гаевского. Но я отозвался тем, что и без принятия в Общество на них рассчитывать можно» 4.

«За все время пребывания в Кишиневе, — пишет современный исследователь декабризма, — ни Орлов, ни Раевский не приняли ни одного члена в тайное общество, конспиративная воспитательная работа среди офицеров, казалось, почти не привлекала их внимания, все усилия были обращены на солдат» 5.

1 ЦГАОР, ф. 48. № 191, л. 9.

2 Там же, л. 16—17.

3 В. Г. Базанов. Владимир Федосеевич Раевский. Л.—М. Изд-во АН СССР, 1949, с. 39.

4 ЛН, т. 60, кн. 1, с. 84.

5 С. С. Ланда. Дух революционных преобразований. М., «Мысль», 1975, с. 186.

23

О Липранди — противнике властей говорят и некоторые неопубликованные материалы. В ленинградской Публичной библиотеке имени M. E. Салтыкова-Щедрина среди бумаг, собранных профессором И. Помяловским, сохранились два черновых письма командира 17-и дивизии генерал-майора С. Ф. Желтухина своему приятелю, начальнику штаба 6-го корпуса и убежденному аракчеевцу генерал-майору О. Вахтену: 1 одно — от 25 января, другое — от 27 января 1826 года. Желтухин был из скалозубов, только чином выше: ему уж «досталось в генералы». Декабрист В. Раевский вспоминал, что Желтухин приказал однажды батальонному командиру: «Сдери с солдат кожу от затылка до пяток, а офицеров переверни кверху ногами, не бойся ничего, я тебя поддержу» 2.

По письмам видно, что генерал обеспокоен распространившимися слухами, будто именно его доносы явились причиной ареста Липранди. Трудно в потоке желтухинской ругани, разбавленной подобострастными излияниями по адресу корпусного командира И. Сабанеева, уловить реальные черты старшего Липранди, а также его брата Павла Липранди. Однако при исключительной скудости наших сведений о кишиневских декабристах даже малограмотные, грубо тенденциозные письма Желтухина важны и интересны 3.


Генеральская аттестация братьев Липранди в известной степени характеризует общий взгляд таких людей, как Желтухин и Вахтен, на весь круг кишиневской вольницы. Так мы узнаём о большом (естественно, раздуваемом и пристрастно толкуемом) влиянии Липранди и его круга.

«Нельзя довольно надивиться и тому,— пишет Желтухин, — как можно графу 4 поддерживать такого негодяя и верить его ложному и корыстолюбивому перу: ежедневное пьянство, картежная игра по целым ночам, разврат, все исправники и подобные им ищут протекции и отзывы о них, что и делается обо всех не то, что есть, но только, чтобы за сие быть отблагодарену непозволительным образом; берет деньги из казны без счету и не давая отчета; из хоро-

1 ГПБ, архив И. В. Помяловского, № 71, л. 6—12.

2 См. о нем: ЛН, т. 60, кн. 1, с. 12, 86, 117; о различиях между установками Желтухина и командира соседней дивизии М. Ф. Орлова — см.: М. О. Гершензон. Семья декабристов (По неизданным материалам). — «Былое», 1906, № 10, с. 309—311.

3 См.: Н. Я. Эйдельман. Южные декабристы и Пушкин. — «Вопросы литературы», 1974, № 6. с. 207—209.

4 Очевидно, М. Воронцову.

24

ших поделал дороги неудобные, изменил почты, где не надо — тут прибавил, где невозможно — тут убавил лошадей, все из своих с подрядчиками расчетов. Обывателей сею работою замучил — я полагаю и тут злодейский расчет: огорчить и чернь всю, служить примером разврата, бесчестия всем, даже и нашим военным, кого умел ослепить и привязать к себе; кого хочет марает, других хвалит, и зависит Бессарабия от него».

В то же время в письмах есть несколько фактов, существенных для истории декабризма; например, сообщаемые Желтухиным подробности ареста Липранди позволяют понять судьбу его бумаг, очевидно, вовремя уничтоженных или припрятанных:

«Верно, ни одного из бунтовщиков не отправляли так снисходительно, как кишиневского 1, ибо по получении повеления дали ему жить три дня, каждый у него бывал с утра до вечера, хотя и находился полицейский чиновник, но в другой комнате сидел; все его люди находились при нем свободно и в дополнение всех сих послаблений писали у него в комнате при нем и бумаги по секрету, которые он, однако, не видел. Так ли отправляют и берутся за изменников отечества и государя?»


Жалуясь, что Липранди обвиняет его, генерала, в доносах, Желтухин утверждает, будто «сия же выдумка — его и гнуснеца брата его обще с Золотаревым и Сафоновым 2. Первый приезжал с ним прощаться, а последний отправляет. Знаю, к чему клонится: чтобы поставить против меня сколь можно более графа, а через него лишить меня доверенности Ивана Васильевича Сабанеева и тем восторжествовать надо мною. Но я покоен, ибо честность и благородство всегда возьмут поверхность над подлостью, корыстью и изменой, — поверьте: рано или поздно наделает ваш тираспольский неприятностей нашему генералу 3, и жаль будет Ивана Васильевича, ибо, не

1 Составители «Отчета Императорской Публичной библиотеки за 1907 год» ошибочно прочитали это слово: «Вишневского». Из второго письма видно, что речь идет о Липранди.

2 Чиновники М. Воронцова.

3 В. Ф. Раевский с 1822 г. сидел в тираспольской тюрьме. Желтухин сквозь льстивые фразы явно намекает на следствие над В. Раевским, в доведении которого до конца был, видимо, не заинтересован инициатор этого дела корпусной командир генерал И. В. Сабанеев. См. об этом соображении М. К. Азадовского. — ЛН, т. 60, кн. 1, с. 55—60, 72—73. Кстати, когда Желтухина позже перевели в другую дивизию, Сабанеев написал Воронцову: «Не все ли равно, где дрянь ни будет?»

25

льстя ему: он верный подданный своего государя, патриот примерный, который всегда необходим будет отечеству».

До сих пор не было известно также о близости и переписке между Липранди и Сергеем Муравьевым-Апостолом. Между тем Желтухин жалуется, что Липранди «имел наглость говорить при всех, слышал Радич 1 и мой дивизионный доктор, который его свидетельствовал: «Я знаю, что меня берут понапрасну, разве за то только, что я в коротких связях и переписке был с Муравьевым-Апостолом». Это, по его мнению, мало, а сей молодец взбунтовал Черниговский полк».


Свидетельство Желтухина подтверждается поздним (полвека спустя!) мимолетным замечанием И. П. Липранди: «Не только очень хорошо помню, но и нахожу в дневнике своем следы биографии Муравьева-Апостола» 2.

Упоминаемые в письме «громкие» (очевидно, при многих свидетелях!) восклицания Липранди: «Один Орлов достоин звания генерала, а то — все дрянь в России»,— по-видимому, типичны для бессарабского вольнодумства. Параллелью этой желтухинской оценке может служить отзыв о Пушкине П. И. Долгорукова, одного из единомышленников генерала: «Он всегда готов у наместника, на улице, на площади, всякому на свете доказать, что тот подлец, кто не желает перемены правительства в России. Любимый разговор его основан на ругательствах и насмешках» 3.

Таким образом, независимо от вопроса о формальном членстве Ивана Липранди в тайном обществе, в начале 1820-х годов он был, несомненно, близок южным декабристским кругам, и это, естественно, придавало определенную окраску его взаимоотношениям с Пушкиным 4.

1 Адъютант генерала Сабанеева. В 1822 г. возил к нему на допрос В. Раевского.

2 «Чтения Московского общества истории и древностей российских», 1873, кн. II, с. 231.

3 «Дневник П. И. Долгорукова». — «Звенья», 1951, кн. IX, с. 27.

4 Имея в виду Липранди и широкий круг свободомыслящих, Желтухин завершил свое письмо-донос от 27 января 1826 г. следующим пассажем: «Точно справедливо, что надобно бы казнить всех варваров бунтовщиков, которые готовились истребить царскую фамилию, отечество и нас всех, верных подданных своему государю, но боюсь, что одни по родству, другие по просьбам, третьи из сожаления и, наконец, четвертые, как будто невредные, будут прощены; а сим-то и дадут злу усилиться, и уже они тогда не оставят своего предприятия и приведут в действие поосновательнее, и тогда Россия погибнет».


26

Вообще факт прямой или косвенной связи отдельных офицеров или чиновников с конспиративным союзом представляется второстепенным. Зато правомерна и важна для понимания пушкинского Кишинева проблема самого этого союза. Она во многом загадочна, потому что власти ни в ту пору, ни позже так и не смогли до конца узнать о кишиневских декабристах (прежде всего благодаря упорству и выдержке В. Ф. Раевского во время многолетнего следствия по его делу); кроме того, бессарабские «заговорщики», хотя и связанные с главным, тульчинским центром Южного общества, были, по-видимому, достаточно автономны, организационно обособлены. Лидер кишиневских декабристов генерал Орлов, покинув московский съезд «Союза благоденствия» (январь 1821 года), в сущности, отмежевался от его организационных решений, но, вернувшись в Молдавию, отнюдь не свернул деятельность своей ячейки: наоборот, в 1821—1822 годах кишиневцы были особенно активны 1.

Как известно, у В. Раевского в момент обыска находилась «Зеленая книга», или «статут общества «Союза благоденствия».

«На основании этого свидетельства, — пишет М. В. Нечкина, — наиболее простым представляется умозаключение, что кишиневская организация и после 1821 года действовала на основании старого статута «Союза благоденствия» — «Зеленой книги». Она прямым образом упомянута Вл. Раевским как документ программного значения, ее он спас от обыска и поспешно сжег <...>. Признавая известную правдоподобность этого умозаключения, все же надо прийти к выводу, что кишиневская организация уже находилась в процессе выработки новой программы, двигалась далее, вперед от «Зеленой книги» 2.

Примечательно, что на различных этапах длинного следствия В. Раевский категорически отрицал свою принадлежность к Южному обществу, признавая участие в «Союзе благоденствия». В свою очередь, Пестель в январе 1826 года свидетельствовал, что «майор Раевский 32-го егерского полка принадлежал к «Союзу благоденствия»,


1 См.: М. В. Нечкина. Движение декабристов, т. I. M, Изд-во АН СССР, 1955, с. 358.

2 Там же.

27

прежде объявления об уничтожении оного в Москве, но что после того не было с ним никаких сношении» 1.

На близкую преемственность «Союза благоденствия» и кишиневской организации, по-видимому, намекают и цитированные показания Пестеля о Липранди (до сей поры обычно выпадавшие из поля зрения исследователей). Интересно, что Пестель в своем ответе как будто смешивает времена: если Липранди «к обществу принадлежит» (настоящее время!), то «мог он быть принять в первый «Союз благоденствия» (но «Союз благоденствия» ведь распущен в начале 1821 года?) 2.

Наконец, существует важное свидетельство И. В. Сабанеева, который 28 февраля 1822 года информировал П. Д. Киселева, что «Союз в 16-й дивизии называется «Союзом благоденствия» 3.

Л. Н. Оганян, справедливо замечая, что кишиневская управа не принадлежала Южному обществу, предлагает именовать ее «Обществом белой книги» (основываясь на существовании «Белой книги» — сборника приказов и сочинений М. Ф. Орлова) 4. Это предложение, однако, вряд ли приемлемо: именно традиционное, «старое» наименование «Союз благоденствия» подчеркивало особое место кишиневских декабристов среди других тайных обществ, Северного, Южного, резче отделяющих себя от прошлого уже самими наименованиями.

Все эти соображения представляются важными и для истории декабризма вообще, и для оценки декабристского окружения Пушкина, и, наконец, для характеристики одного из современников поэта, автора ценных записок.

Во всяком случае, в 1822 году Липранди был в открытом конфликте с правительством. Этот конфликт приводит к временной отставке Ивана Липранди (обстоятельства ее не совсем ясны). Он собирается в Грецию или

1 ЦГАОР, ф. 48 (дело А. Н. и Н. Н. Раевских). № 177, л. 4. См. об этом соображения М. К. Азадовского (ЛН, т. 60, кн. 1, с. 60) и Ю. Г. Оксмана (там же, с. 130—131), а также: Л. Н. Оганян. Общественное движение в Бессарабии в первой четверти XIX века, ч. I. Кишинев, 1974, с. 187.


2 Как понимать пестелевский «первый «Союз благоденствия»? Что это — случайная оговорка, или новый союз, намечавшийся после московского съезда (название его не сохранилось), как раз и был «вторым «Союзом благоденствия»?

3 И. Ф. Иовва. Декабристы в Молдавии, с. 63.

4 Л. Н. Оганян. Общественное движение в Бессарабии в первой четверти XIX века, ч. I, с. 187.

28

еще дальше — в Южную Америку, к Боливару — сражаться на стороне восставших, в духе лорда Байрона; настроения, мысли, чувства Липранди, как и прежде, созвучны переживаниям Пушкина, который не ладит с Воронцовым, подвергается новой опале и переводится в Михайловское.

5 апреля 1824 года одесский чиновник Михаил Иванович Лекс сообщал своему приятелю И. П. Липранди о невозможности выдать ему заграничный паспорт. Если Франция 1814 года была апогеем успехов Ивана Петровича, то теперь как будто — перигей...

Вскоре Пушкин навсегда расстается с Иваном Липранди; когда грянет 14 декабря — один уже в Михайловском, другой еще в Кишиневе.

Однако и полтора века спустя исследователей пушкинской биографии продолжает чрезвычайно занимать Липранди 1820-х годов, как автор дневника, из которого в 1860-х выйдут его знаменитые воспоминания.

ТЕТРАДЬ ИВАНА ЛИПРАНДИ

Большая переплетенная рукопись записок И. П. Липранди хранится теперь в Отделе рукописей Института русской литературы (Пушкинском доме).

Записки эти появились почти через полвека после первой встречи Липранди с Пушкиным, в журнале «Русский архив» 1866 года, и появились, можно сказать, случайно. Издатель журнала Петр Иванович Бартенев, один из лучших знатоков и собирателей пушкинского наследства, вспомнил о семидесятишестилетнем отставном генерале Липранди и послал ему свою статью «Пушкин в Южной России». Статью эту Бартенев составил по крупицам из документов, отдельных рассказов и воспоминаний нескольких спутников пушкинской молодости.


Липранди отозвался и написал громадный комментарий к бартеневской статье. С истинно военной точностью он поправлял, иногда опровергал, часто значительно расширял и дополнял сведения Бартенева. Он все помнил — и серьезное, и мелочи:

что познакомился с Пушкиным 22 сентября 1820 года, а 23-го обедал с ним у М. Ф. Орлова;

что чиновник Эйхфельдт наливал в чайник рому и позже погиб, соревнуясь в количестве выпитого;

29

что знаменитая куртизанка Калипсо Полихрони не могла напеть Пушкину «Черной шали» (как утверждал Бартенев), ибо приехала в Кишинев в середине 1821 года, а «Черная шаль» была сочинена в октябре 1820 года;

что Пушкин надолго брал из библиотеки Липранди — сначала Овидия, затем Валерия Флакка, Страбона и Мальтебрюна;

что Пушкин обучил бранным словам не сороку (Бартенев), а попугая, принадлежавшего генералу Инзову;

что из поездки в Аккерман и Измаил Липранди и Пушкин вернулись 23 декабря 1821 года в 9 часов вечера, а в Измаиле перед сном выпили графин систовского вина, но Пушкин, проснувшись рано, сидел неодетый, «окруженный лоскутками бумаги», и «держал в руке перо, которым как бы бил такт, читая что-то».

Многое в обширной работе Липранди относилось к поэту весьма отдаленно; кое-что явно замалчивалось, обходилось (сказывалось изменение взглядов Липранди с 1820 по 1860-е годы); однако, анализируя эти записки, исследователи находили и находят там бесценные сведения о «трудах и днях» поэта, о его кишиневских друзьях и врагах, о юных шалостях и зрелых размышлениях; «...его Пушкин, — справедливо пишет В. Вацуро, — человек углубленных исторических, этнографических интересов, — даже более чем поэт. Липранди мало говорит о его стихах, — зато упоминает о не дошедших до нас записях молдавских преданий и занятиях историей, политикой, географией края...» 1

Сам Липранди не скрывал, откуда он все помнит: «Заметки эти взяты из моего дневника и в некоторых местах дополнены из памяти» 2.


Если бы Бартенев не догадался послать свою статью Липранди или сделал бы это слишком поздно, мы, возможно, никогда не узнали бы о столь важных, позже часто перепечатывавшихся воспоминаниях, «мемуарах № 1», о кишиневском периоде жизни Пушкина.

Прошло семьдесят лет, и М. А. Цявловский обнаружил у потомков Бартенева корректурные листы драгоценных записок Липранди. В листах содержалось несколько эпизодов, которые в «Русский архив» не попали:

1 «Пушкин в воспоминаниях...», с. 13.

2 «Русский архив», 1866, стлб. 1213; «Пушкин в воспоминаниях...», с. 285.

30

очевидно, сам Бартенев не пропустил их дальше корректуры, найдя «неприличными» и опасаясь цензуры.

Один из таких эпизодов стал особенно знаменит: Пушкин, Липранди и другие 11 марта 1821 года обедают у генерала Д. Н. Бологовского — одного из участников удушения Павла I, каковое состоялось ровно за двадцать лет до того обеда, то есть 11 марта 1801 года. «Вдруг, никак неожиданно, Пушкин, сидевший за столом возле Н. С. Алексеева, приподнявшись несколько, произнес: «Дмитрий Николаевич! Ваше здоровье». — «Это за что?» — спросил генерал. «Сегодня 11 марта», — отвечал полуосоловевший Пушкин.

Вдруг никому не пришло в голову, но генерал вспыхнул» 1.

Кроме этих фрагментов, в рукописи, присланной Липранди в «Русский архив», оказались еще строки, не вошедшие ни в корректуру, ни в печатный текст. Из них Л. Б. Модзалевский успел только извлечь для полного академического собрания Пушкина сведения, относящиеся к нескольким озорным стихотворениям, которые в печатном тексте записок Липранди были помещены с пропусками 2. Но и это еще не все: в целом записки Липранди и сопутствующие им материалы состоят как бы из пяти слоев: 1) статья П. Бартенева «Пушкин в Южной России» 3, 2) комментарии-записки Липранди, вызванные этой статьей и напечатанные (не совсем полно) в «Русском архиве» 4, 3) дополнения к этим запискам, найденные М. Цявловским в корректуре «Русского архива» 5, подлинная рукопись Липранди 6, 5) пометы на этой рукописи, сделанные не рукой Липранди...


Получив его записки, Бартенев, выражаясь современным языком, отдал их на рецензию Владимиру Петровичу Горчакову, общему кишиневскому приятелю Пушкина и

1 «Пушкин в воспоминаниях...» с. 300.

2 «Бранись, ворчи, болван болванов...», «Накажи святой угодник...» (см.: т. II, с. 239, 258, 739, 1111, 1115).

3 «Русский архив», 1866, стлб. 1089—1214.

4 «Русский архив», 1866, стлб. 1231—1283; 1393—1491.

5 «Из пушкинианы П. И. Бартенева». Публикация и комментарии М. Цявловского. — «Летописи Государственного Литературного музея», кн. 1, «Пушкин». М., 1936, с. 548—588.

6 Напомним, что она хранится в Отделе рукописей Пушкинского дома (ПД, ф. 244, оп. 17, № 122).

31

Липранди, офицеру и немного поэту. Выбор «рецензента» оказался очень удачным: во-первых, взгляды Горчакова не так переменились за сорок лет, как у Липранди; во-вторых, Владимир Петрович успел к этому времени уже составить свои воспоминания о Пушкине, также основанные на кишиневском дневнике (позже исчезнувшем, как и дневник Липранди) 1. Горчаков испещрил поля липрандиевской рукописи замечаниями (составившими в сумме нечто вроде небольшой статьи). О них речь впереди.

Пока же представим несколько отрывков из воспоминаний Липранди, прежде не публиковавшихся или печатавшихся неполно.

Понятно, здесь мы найдем строки, отосящиеся к конфликту Пушкина с Воронцовым. Вот что писал Липранди о пушкинских стихах на Воронцова: «Я не мог отыскать их у себя: вероятно, кому-нибудь были отданы и не возвращены. Полагаю, что они есть у В. П. Горчакова. Сколько помню, в них находились следующие выражения: «Полу-милорд, полу-герой, полу-купец, полу-подлец, и есть надежда, что будет полным наконец». Кажется, было еще что-то, не помню, как все это было расположено, но помню положительно, что начиналось: «полу-милорд» и оканчивалось: «и будет полным наконец». Пушкин заверял меня, что стихи эти написаны не были...» 2 Подразумевается, по-видимому, что эпиграмма (или как ее еще именовали — подпись к портрету Воронцова) — не существовала в виде пушкинского автографа, но была произнесена вслух и записана друзьями «со слов» 3.


Говоря о плохих отношениях Пушкина с М. Воронцовым, Липранди замечает: «Но не то Александр Сергеевич думал видеть в графине, заметно сделавшейся холоднее, и, конечно, Пушкин опять-таки имел неосторожность при недоброжелательных ему лицах сказать, что холодность эта происходит «не за подпись к портрету, а за стихи на бал» — и пр.» 4.

1 В. П. Горчаков. Выдержки из дневника об А. С. Пушкине. — «Москвитянин», 1850, № 2, 3, 7; М. А. Цявловский. Книга воспоминаний о Пушкине. М., «Мир», 1931. Вступительная заметка П. С. Шереметева.

2 Липранди, л. 192; «Пушкин в воспоминаниях...», с. 342.

3 Об этом эпизоде см.: С. Абрамович. К истории конфликта Пушкина с Воронцовым. — «Звезда». 1974, № 6, с. 197.

4 Липранди, л. 192, об. — 193; «Пушкин в воспоминаниях...», с. 343.

32

Согласно этой записи, поэт хотел сказать, что Е. К. Воронцова оскорбилась не за мужа («подпись к портрету»), а за фривольное описание бала в ее доме. Из всего стихотворения до наших дней дошло только двустишье («Мадам Ризнич с римским носом, // с русской ж<...> Рено...»). Здесь сами Воронцовы никак не задеты, но, надо думать, они фигурируют в не дошедших к нам строчках.

Некоторые другие эпизоды «Записок» Липранди, выпущенные или прежде публиковавшиеся не полно, относятся к проблемам политическим.

Касаясь известного тоста на обеде у генерала Бологовского, произнесенного Пушкиным в честь годовщины убийства Павла I, Липранди, между прочим, писал, что Пушкин сожалел о своем поступке. Однако характер этого сожаления приобретает совсем иную окраску, если учесть несколько строк, не попавших ни в корректуру, ни в печатный текст: «Пушкин <...> не раз раскаивался в наивности своей, по его словам, «связывающей теперь ему язык» 1.

В то время на юге много говорили о предстоящей дуэли бригадного командира И. Мордвинова с начальником штаба 2-й армии графом П. Киселевым: Киселев уличил Мордвинова в служебном упущении и отстранил его от командования Одесским полком. Мордвинов ответил вызовом. Дуэль состоялась. Мордвинов был убит. Большинство офицеров, в том числе Липранди, не одобряли Мордвинова, так как вызов подчиненным начальника в отместку за служебное взыскание считался неприличным 2. Пушкин думал иначе. Сравним печатный текст «Русского архива» с рукописью Липранди. «Русский архив»: «Он <Пушкин> предпочитал поступок И. Н. Мордвинова, как бригадного командира, вызвавшего лицо выше себя по службе. Рукопись: Он <Пушкин> предпочитал поступок И. Н. Мордвинова <...> вызвавшего начальника главного штаба, фаворита государя» 3.


Выделенные строки, конечно, точнее определяют настроение Пушкина, его нелюбовь к Александру I — кому «подсвистывал до самого гроба».

1 Липранди, л. 204; «Пушкин в воспоминаниях...», с. 349.

2 См.: Н. В. Басаргин. Записки. Пг., «Огни», 1917.

3 Липранди, л. 162; «Пушкин в воспоминаниях...», с. 331. Курсив мой. — Н. Э.

33

ВЛАДИМИР ГОРЧАКОВ

Рискованно делать широкие выводы о взглядах великого поэта по отдельным фразам, отрывочным дневниковым записям его друзей. Полезнее присмотреться к их позднейшей полемике.

Составляя записки по дневнику более чем сорокалетней давности, Липранди был весьма осторожен и стремился замаскировать декабристские связи своей молодости.

Горчаков, как отмечалось, не утратил прогрессивные идеалы. Этого воспитанника известной московской муравьевской школы колонновожатых 1 прекрасно описал П. С. Шереметев.

«Среди друзей Пушкина есть один, нисколько на других не похожий. Это В. П. Горчаков. Он не блистал каким-либо выдающимся талантом или особым дарованием. Близость его к Пушкину чисто нравственная, и недаром поэт дал ему прозвище «душа души моей». В. П. Горчаков человек редкой доброты, и от всей его личности веет теплом и любовью. Он подбирает в сани на большой дороге пьяного замерзающего человека и возвращает к жизни, он жалеет слуг из цыган-молдаван, закабаленных у местных бояр, и называет их «полунеграми» и сам никогда не кричит на свою крепостную прислугу. В трудные минуты ссужает Пушкина 2 т. руб. и выручает поэта <...> С нищими делится последней копейкой. По натуре пылкий и восторженный, любящий чтение и беседы, он вращался среди тронутой революционными идеями военной молодежи Тульчина и Кишинева и был близок к будущим декабристам. Возможно, что он был на грани, но остался вне заговора, увлекаясь мистической стороной движения, тогда столь сильною. По отзыву современника, Горчаков затрагивал «самые серьезные предметы человеческого мышления», но «понимал их сердцем» — и вот причина, что чужим людям он порой мог казаться каким-то юродивым. Он любил искусство, музыку, писал стихи, из которых иные напечатаны, другие сохраняются


1 Училище, готовившее офицеров для Генерального штаба, основанное и руководимое генералом H. H. Муравьевым и содержавшееся за его счет. Из школы колонновожатых вышло немало передовых, способных военачальников. Среди окончивших оказалось двадцать четыре члена декабристских тайных обществ.

34

в рукописи; вел дневник, к сожалению, не сохранившийся» 1.

Судя по нескольким заметкам на полях, Горчаков часто спорит с Липранди. Так он решительно не соглашается с мемуаристом, соединившим знание местного языка и обычаев с чванливым превосходством колонизатора и утверждавшим, что перед наплывом иностранцев «туземное общество стушевалось» 2.

Липранди рассказывает, что Пушкин был уязвлен, когда один грек пристыдил его за незнание какой-то книги. После этого Липранди предложил Пушкину брать книги из его библиотеки, а греку сказать, что поэт ошибся и на самом деле книгу эту давно знает. Горчаков на полях против этих строк пишет: «И. П., постоянно и явно выражающий свое презрение к молдаванам, валахам и грекам, из участного самолюбия в ограду Пушкину мог придумать подобную хитрость, по принять ее к делу Пушкин мог согласиться только шутя» 3. В другом месте Горчаков поясняет: «Благородный Пушкин, чуждый всякого шарлатанства, сам сознавался в ограниченности своих, так сказать, ученых сведений» 4.

Когда Липранди вспоминает о молодежи, «увивавшейся за Пушкиным», Горчаков замечает: «...Пушкин не любил заискивания, и в этом отношении у него были чувства самые тонкие» 5.

Липранди пишет о неограниченном самолюбии Пушкина, Горчаков отвечает: «Сознание всех духовных сил едва ли может быть названо самолюбием...» 6

Тут не лишне вспомнить примечания Горчакова к упоминавшемуся выше рассуждению Липранди о пушкинских стихах на Воронцова. Горчаков пишет: «Не самолюбие, которое нельзя же смешивать с чувством собственного достоинства, с первого дня представления Пушкина гр. Воронцову уже поселило в Пушкине нерасполо-


1 М. А. Цявловский. Книга воспоминаний о Пушкине. См. введение П. С. Шереметева к «Выдержкам из дневника об А. С. Пушкине» и «Воспоминанию о Пушкине» В. П. Горчакова (там же, с. 52, 59—235). Достоинства и недостатки этих материалов как источника для биографии Пушкина см.: «А. С. Пушкин в воспоминаниях...», с. 494 (комментарии М. И. Гиллельсона).

2 Липранди, л. 39.

3 Там же, л. 41; «Пушкин в воспоминаниях...», с. 293.

4 Там же, л. 75.

5 Там жe, л. 198; «Пушкин в воспоминаниях...», с. 345.

6 Там же, л. 48, об.; «Пушкин в воспоминаниях...», с. 296.

35

жение к графу, а далее совокупность различных выходок графа, наведенного другими врагами Пушкина, зажгли эту яркую надпись к портрету — подробности этих отношений есть в дневнике моем» 1.

«Пушкин, как строптив и вспыльчив ни был...» — пишет Липранди; Горчаков полагает, что строптивость «не принадлежала Пушкину» 2, после чего Бартенев не пропускает липрандиевское «строптив» в печать.

Пушкин «умел среди всех отличить А. Ф. Вельтмана» (Липранди). А вот что пишет Горчаков об отношениях Пушкина с будущим известным писателем: «В первоначальный период пребывания Пушкина в Кишиневе Вельтман, по свойственной ему исключительной самобытности, не только <не> сближался, но даже до некоторой степени избегал сближения с Пушкиным. О тех же, кто имел бессознательную способность восхищаться каждым стихом, потому только, что это стих Пушкина, и говорить не стоит» 3.

Липранди пишет об одной кишиневской даме, что «Пушкин любил болтать с нею, сохраняя приличный разговор, но называл ее «скучною мадам Жанлис» прозвание, привившееся ей в обществе, чем она, впрочем, гордилась». (Выделенные строки не напечатаны Бартеневым.) Горчаков к этому месту делает следующую поправку: «У губернатора Катакази была сестра, девица некоторых лет, некрасивая, но умная и образованная. Ее-то Пушкин называет «кишиневскою Жанлис» и далее — «Будь глупа, да хороша», и все это говорится в одном шутливом и неизданном стихотворении, написанном Пушкиным в 1821 году: «Дай, Никита, мне одеться...» 4.


Две стихотворные строки:

Дай, Никита, мне одеться:

В митрополии звонят, —

помещаются сейчас во всех полных собраниях Пушкина. Впервые напечатал эти строки Бартенев еще в 1861 году, воспользовавшись информацией, полученной именно от Горчакова. Пушкинисты искали продолжения стихотворения, хотели узнать, что же произойдет после того, когда

1 Липранди, л. 192; «Пушкин в воспоминаниях...», с. 342.

2 Там же, л. 53; «Пушкин в воспоминаниях...», с. 299.

3 Там же, л. 48; «Пушкин в воспоминаниях...», с. 296.

4 Там же, л. 24; «Пушкин в воспоминаниях...», с. 242.

36

верный Никита «даст одеться» и поэт отправится в «верхний город», где находится храм (митрополия).

И вот Горчаков сообщает, что в этом стихотворении дальше были строки о кишиневской Жанлис — «Будь глупа, да хороша». Но ведь такое стихотворение нам известно! Это сделанная в мае 1821 года ядовитая зарисовка кишиневского бомонда:

Раззевавшись от обедни,

К Катакази еду в дом.

Что за греческие бредни,

Что за греческий содом!

Подогнув под <...> ноги,

За вареньем, средь прохлад,

Как египетские боги,

Дамы преют и молчат.

Конец стихотворения:

Ты умна, велеречива,

Кишиневская Жанлис,

Ты бела, жирна, шутлива,

Пучеокая Тарсис.

Не хочу судить я строго,

Но к тебе не льнет душа —

Так послушай, ради бога,

Будь глупа, да хороша.

(«Раззевавшись от обедни...»)

Заметим: у двустишия «Дай, Никита, мне одеться...» и стихотворения «Раззевавшись от обедни...» — размер один и тот же. Да и сюжет тот же самый: Никита «дает одеться», Пушкин едет к обедне, а спать все хочется, и вот —


Раззевавшись от обедни...

То ли Пушкин, переписывая набело стихи в свою тетрадь, снял первые две строки (и по меньшей мере еще две, рифмующиеся), чтобы сохранить «единство места, времени и действия»; то ли был другой вариант стихотворения. Но, видимо, можно считать установленным, что эти два отрывка в какой-то момент составляли одно целое (между прочим, о «воспетой» в этом стихотворении кишиневской Жанлис Пушкин, по словам Липранди, отзывался: «Да и сестра его <Катакази> уж какая микстура!» 1).

1 Липранди, л. 201.

37

Толкуя о кишиневских дамах, Липранди вспомнил Пулхерию Егоровну Варфоломей («Пулхерица-легконожка...», попавшая в известный «донжуанский список» Пушкина). Горчаков пишет на полях: «В 1823 году еще Пушкин не без восторга выражался о Пульхерице, говоря: «Что наша дева-голубица, // Моя Киприда, мой кумир?» и проч.» 1

Скорее всего Пушкин повторил тут какой-то куплет, не им сочиненный (стихи уж слишком обыкновенные: «Киприда», « Кумир »...).

Но, может, все же это неизвестные пушкинские строки (пародийные)?

Еще любопытная подробность творческой биографии поэта: в печатном тексте Липранди имеются следующие строки о рисунках Пушкина: «В. П. Горчаков <...> должен помнить, что Александр Сергеевич на ломберном столе мелом, а иногда и особо карандашом, изображал сестру Катакази, Тарсису — Мадонной и на руках у ней младенцем генерала Шульмана, с оригинальной большой головой, в больших очках, с поднятыми руками и пр. Пушкин это делал вдруг с поразительно-уморительным сходством». Горчаков отзывается на приведенные строки: «Это действительно так. При этом не лишне сказать, что в сочинении подобного рисунка Пушкин поступал пророчески; тогда еще никому на мысль не приходило рисовать фигуры с головой обыкновенной величины, а остальные части двойного размера, что впоследствии до нашего времени сделалось обыкновенным. Сказав о рисовании, необходимо заметить, что Пушкин имел очевидную способность к рисованию. У меня еще на памяти мне сделанный им рисунок его собственной личности. Он нарисован карандашом во весь рост, в сюртуке, без шляпы, словом, точно такой, каким изображен в статуэтках, появившихся вскоре после его кончины. Это замечательно» 2.


Рисунка этого мы не знаем.

Как видим, большая осведомленность Горчакова несомненна. Тем существеннее связанный с его именем любопытный эпизод, выходящий за пределы «липрандиевских сюжетов» и открывающий неизвестную прежде

1 Липранди, л. 25; «Пушкин в воспоминаниях...», с. 290.

2 Там же, л. 167; «Пушкин в воспоминаниях...», с. 331.

38

подробность пушкинских радикальных настроений во время кишиневской ссылки.

Известное стихотворение «Наполеон» («Чудесный жребий совершился...») при жизни поэта было напечатано не полностью и впервые опубликовано без купюр в «Полярной звезде» Герцена и Огарева. Одна из строф:

Россия, бранная царица,

Воспомни древние права!

Померкни, солнце Австерлица!

Пылай, великая Москва!

Настали времена другие:

Исчезни, краткий наш позор!

Благослови Москву, Россия!

Война; по гроб наш договор!

Прежде, чем так написать, Пушкин перепробовал много вариантов. Среди них мелькает предпоследняя строка: «В Москве не царь, в Москве Россия» (II, 711, 715).

Во многих списках этого полулегального стихотворения (между прочим, и в том, который был опубликован в «Полярной звезде» Герцена) читается именно: «В Москве не царь...»

В архиве Сергея Дмитриевича Полторацкого сохранилась следующая запись, сделанная известным библиографом спустя двенадцать лет после гибели Пушкина:

«Июнь 1821 г. Наполеон. Стихотворение. Написано в Кишиневе.

«В Москве не царь, в Москве Россия». Владимир Петрович Горчаков поправил Пушкина: «В Москве наш царь...» (От Горчакова Влад. Петр., Москва, 5 июня 1849 г.)» 1.

Горчаков «поправил», вероятно, из желания оградить Пушкина от преследования за строку — «В Москве не царь...», — а может быть, по убеждению, что не следует умалять военных заслуг Александра I (во всяком случае, заметим, что опасная строка Горчакову была известна, с ним обсуждалась). В конце концов Пушкин не принял и варианта, предложенного приятелем, — вообще «вывел» царя из спорной строки и остановился на менее выразительном: «Благослови Москву, Россия...» Учитывая свидетельство Горчакова и Полторацкого, надо, по-видимому,


1 ГБЛ, ф. 233 (С. Д. Полторацкого), к. 43, № 23.

39

считать чтение «В Москве не царь...» — основным 1. Так или иначе — крамольная мысль у Пушкина была. Она сродни многим другим репликам поэта в адрес «кочующего деспота...».

Два приятеля пушкинской «младости мятежной» как бы дополняют в наше время, полтора века спустя, свои давние воспоминания о поэте. Третий кишиневский «любитель беседы свободного суждения» прежде почти совсем не делился с потомками...

1 Незадолго перед тем от членов семьи генерала H. H. Раевского Пушкин, несомненно, слышал, как Раевский на совете в Филях процитировал Озерова: «Россия не в Москве, среди сынов она». Рассказ об этом см. в письме А. Н. Раевского Д. В. Давыдову от 1 июля 1838 г. — Цит. по ГПБ, ф. 859 (Н. К. Шильдера), к. 10, № 3, л. 3.